Мне точно не доводилось прежде путешествовать третьим классом. Если бы не настоятельная потребность, я и не взглянул бы в сторону пропахших углем вагонов на расшатанной ржавой рельсе, которые, звеня и дребезжа, тащились над моей головой.
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 9821
Даже те, кто смирился было со своей участью и запасался терпением, чтобы ждать следующего вагона, под шумок подбирались поближе в надежде на случай. Давка царила страшная.
— Оно идет, — заорал кто-то фальцетом, и тут же басом: — Оно поднимается! Нам всем конец!
Внезапно то ли от перегруза, то ли от многоногой беготни расшатанная платформа начала крениться назад. Стоящих с краю людей прижало к перилам тоннами шевелящихся тел. Раздались невероятные, дикие вопли, в которых мне послышался отвратительный хруст костей о стальные жерди. Там, где не было ограждения, протяжные крики ухнули в пропасть и затихли где-то глубоко внизу.
— Ад, — бормотали рядом надтреснутым старушечьим голосом, — это просто ад. Только нам-то за какие грехи?
Обе накрахмаленные старухи зацепились зонтиками за невозмутимую резиновую цепь дорожников, и крепко стояли на ногах, тогда как Михаил с Эммой, потеряв опору, рухнули на отхлынувшую толпу. Я с удивлением увидел, что они, не особенно пострадав, поднялись на ноги и начали пробираться по чьим-то плечам и головам. Впрочем, им не впервой.
Еще больше я удивился тому, что, скользя по ребристой наклонной плоскости, еще способен удивляться… Забыв о тщательно, любовно взлелеянной спеси, я свалился на четвереньки и вцепился пальцами в грязную решетку пола. Вернее, попытался. Зазоры между ржавыми прутьями были слишком малы; я выламывал ногти с мясом, оставляя на гранях металлопрофиля кровавые дорожки, в отчаянии готов был даже ухватиться зубами, но неуклонно съезжал вниз, в тяжелую, бесформенную, орущую человеческую массу, похожую на ожившее дрожжевое тесто, которое расползалось во все стороны: изломанными длинными ошметками отрывалось, падало в темноту, и в то же время тянулось вверх — тянулось ко мне — толстыми влажными щупальцами.
Я застонал от бессилия и боли, понимая, что опереться на сей раз не на кого.
На глаза вдруг попалось серое полотно — вроде бы, пола одежды.
— Держись, — произнес кто-то сквозь зубы, и я, не рассуждая, мертвой хваткой стиснул подол ветхой юбки.
Женщина из трущоб, та самая, что стояла в очереди перед нами. Она вовремя сумела просунуть худые пальцы в отверстия пола и крепко сжимала решетку; рядом, привязанная поясом, висела ее дочь, придерживаясь одной ручкой за материнское платье, а второй цепляясь за стальные прутья. Малышка рассматривала меня большими, круглыми, светлыми глазами из-под локтя матери — настороженно, но не враждебно. Ее взгляд, казалось, излучал золотистый, теплый свет — такой бывает от солнца, которого мне давным-давно не доводилось видеть. И так же как к солнцу, к ней хотелось потянуться, согреться… — Мне одной не вытащить троих, — не разжимая челюстей, сказала незнакомка, и я вдруг осознал, что действительно бросил бороться и вишу на куске поношенной ткани как на единственной надежной твердыне. А ей, должно быть, трудно. Очень.
— Тебе придется помогать. Иначе просто скину: у меня ребенок.
Я закивал, но понимание ее правоты не особенно помогло. Руки мертвой хваткой держали одежду спасительницы, а ноги оставались ватными от страха, будто два мешка мяса.
Женщина осторожно освободила пальцы одной руки, передвинула чуть выше, вставила в щели, потом проделала то же с другой рукой. Надежно закрепившись, медленно начала подтягивать три тела. Я не отрываясь смотрел на ее тощие, черные, со вздувшимися венами кисти и запястья, состоящие, кажется, из одних сухожилий. Пытался упираться ботинками, распределять вес, но подошвы скользили, и я перестал, боясь сорваться.
Ее желтое лицо с выпирающими скулами заливал пот, с подбородка капали незаметно для самой струящиеся слезы, но она не собиралась сдаваться. Она выглядела чудовищно уродливой, собственно, я мысленно называл ее женщиной лишь потому, что надо было хоть как-то называть, а в действительности она больше походила на некий изношенный, устаревший, но упорно не желающий ломаться механизм.
— Руслан, — внезапно твердо процедил механизм, задыхаясь от напряжения, — или ты находишь способ помогать мне, или я расстегну юбку, и ты полетишь вместе с ней к чертовой матери. Сейчас!
Я содрогнулся, но не знаю, от чего именно: от реальной угрозы, или от того, что это существо знает мое имя — откуда? Вопрос застрял в горле. Не самое подходящее время… Но ее слова живительно подействовали на отупевшие от ужаса мозги. С огромным трудом я заставил себя разжать пальцы одной руки, зашарил по карманам и выхватил ключи. Широкие плоские бородки успешно входили в щели: я мог цепляться сам, перенося хотя бы часть своего веса на ключ.
Так мы и вскарабкались к верхнему краю перрона, где, как ни в чем не бывало, несла службу перегруппировавшаяся цепь дорожников. С топочной площадки вагона за нами наблюдали полуголые кочегары.
Сейчас я мучительно, страстно завидовал этим усталым работягам — более чем кому бы то ни было в своей жизни, чем некогда завидовал Эдику в «Платине», чем Михаилу, чем клетчатой кепке, чем…
— Оно идет, — заорал кто-то фальцетом, и тут же басом: — Оно поднимается! Нам всем конец!
Внезапно то ли от перегруза, то ли от многоногой беготни расшатанная платформа начала крениться назад. Стоящих с краю людей прижало к перилам тоннами шевелящихся тел. Раздались невероятные, дикие вопли, в которых мне послышался отвратительный хруст костей о стальные жерди. Там, где не было ограждения, протяжные крики ухнули в пропасть и затихли где-то глубоко внизу.
— Ад, — бормотали рядом надтреснутым старушечьим голосом, — это просто ад. Только нам-то за какие грехи?
Обе накрахмаленные старухи зацепились зонтиками за невозмутимую резиновую цепь дорожников, и крепко стояли на ногах, тогда как Михаил с Эммой, потеряв опору, рухнули на отхлынувшую толпу. Я с удивлением увидел, что они, не особенно пострадав, поднялись на ноги и начали пробираться по чьим-то плечам и головам. Впрочем, им не впервой.
Еще больше я удивился тому, что, скользя по ребристой наклонной плоскости, еще способен удивляться… Забыв о тщательно, любовно взлелеянной спеси, я свалился на четвереньки и вцепился пальцами в грязную решетку пола. Вернее, попытался. Зазоры между ржавыми прутьями были слишком малы; я выламывал ногти с мясом, оставляя на гранях металлопрофиля кровавые дорожки, в отчаянии готов был даже ухватиться зубами, но неуклонно съезжал вниз, в тяжелую, бесформенную, орущую человеческую массу, похожую на ожившее дрожжевое тесто, которое расползалось во все стороны: изломанными длинными ошметками отрывалось, падало в темноту, и в то же время тянулось вверх — тянулось ко мне — толстыми влажными щупальцами.
Я застонал от бессилия и боли, понимая, что опереться на сей раз не на кого.
На глаза вдруг попалось серое полотно — вроде бы, пола одежды.
— Держись, — произнес кто-то сквозь зубы, и я, не рассуждая, мертвой хваткой стиснул подол ветхой юбки.
Женщина из трущоб, та самая, что стояла в очереди перед нами. Она вовремя сумела просунуть худые пальцы в отверстия пола и крепко сжимала решетку; рядом, привязанная поясом, висела ее дочь, придерживаясь одной ручкой за материнское платье, а второй цепляясь за стальные прутья. Малышка рассматривала меня большими, круглыми, светлыми глазами из-под локтя матери — настороженно, но не враждебно. Ее взгляд, казалось, излучал золотистый, теплый свет — такой бывает от солнца, которого мне давным-давно не доводилось видеть. И так же как к солнцу, к ней хотелось потянуться, согреться… — Мне одной не вытащить троих, — не разжимая челюстей, сказала незнакомка, и я вдруг осознал, что действительно бросил бороться и вишу на куске поношенной ткани как на единственной надежной твердыне. А ей, должно быть, трудно. Очень.
— Тебе придется помогать. Иначе просто скину: у меня ребенок.
Я закивал, но понимание ее правоты не особенно помогло. Руки мертвой хваткой держали одежду спасительницы, а ноги оставались ватными от страха, будто два мешка мяса.
Женщина осторожно освободила пальцы одной руки, передвинула чуть выше, вставила в щели, потом проделала то же с другой рукой. Надежно закрепившись, медленно начала подтягивать три тела. Я не отрываясь смотрел на ее тощие, черные, со вздувшимися венами кисти и запястья, состоящие, кажется, из одних сухожилий. Пытался упираться ботинками, распределять вес, но подошвы скользили, и я перестал, боясь сорваться.
Ее желтое лицо с выпирающими скулами заливал пот, с подбородка капали незаметно для самой струящиеся слезы, но она не собиралась сдаваться. Она выглядела чудовищно уродливой, собственно, я мысленно называл ее женщиной лишь потому, что надо было хоть как-то называть, а в действительности она больше походила на некий изношенный, устаревший, но упорно не желающий ломаться механизм.
— Руслан, — внезапно твердо процедил механизм, задыхаясь от напряжения, — или ты находишь способ помогать мне, или я расстегну юбку, и ты полетишь вместе с ней к чертовой матери. Сейчас!
Я содрогнулся, но не знаю, от чего именно: от реальной угрозы, или от того, что это существо знает мое имя — откуда? Вопрос застрял в горле. Не самое подходящее время… Но ее слова живительно подействовали на отупевшие от ужаса мозги. С огромным трудом я заставил себя разжать пальцы одной руки, зашарил по карманам и выхватил ключи. Широкие плоские бородки успешно входили в щели: я мог цепляться сам, перенося хотя бы часть своего веса на ключ.
Так мы и вскарабкались к верхнему краю перрона, где, как ни в чем не бывало, несла службу перегруппировавшаяся цепь дорожников. С топочной площадки вагона за нами наблюдали полуголые кочегары.
Сейчас я мучительно, страстно завидовал этим усталым работягам — более чем кому бы то ни было в своей жизни, чем некогда завидовал Эдику в «Платине», чем Михаилу, чем клетчатой кепке, чем…
Страница 4 из 7
