Мне точно не доводилось прежде путешествовать третьим классом. Если бы не настоятельная потребность, я и не взглянул бы в сторону пропахших углем вагонов на расшатанной ржавой рельсе, которые, звеня и дребезжа, тащились над моей головой.
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 9823
Уже ничего не видя перед собой, я бросился прочь. Запрыгнул в какой-то чулан — это оказался вагонный туалет — запер за собой дверь, прижался к противоположной стене, с замиранием сердца ожидая, что вот сейчас зомби начнут ломиться, раздирать костяными фалангами проржавевшее железо… Но все было тихо.
Трясущимися руками открутил кран — в погнутую жестяную раковину полилась струйка мутной воды. Плеснул на лицо, поднял глаза к расслоившемуся зеркалу.
Оттуда смотрел скелет со всклокоченными волосами, в грязном пальто с оторванной пуговицей. Я отпрянул — прижался спиной к двери. Тварь за стеклом сделала то же самое. Вскинул ладони, заслоняясь от мучительного бреда — чудовище повторило движение. Я видел его сквозь пальцы: истончившиеся до костей, с узловатыми обнаженными суставами… Застонал, но не услышал звука.
«Этого не может быть», — пришла единственно верная мысль, и я поспешил ухватиться за нее, чтобы окончательно не спятить. Просто галлюцинации: я наглотался ядовитого смога на станции. Не было никакого обрушения, не было падения людей в пропасть, не было жуткой мясорубки, и преследует меня не кровавый рок, а всего лишь бывший приятель Эдик, которому я здорово проигрался в карты… Никакая нищенка меня не спасала, никто из таких, как она, не может иметь ко мне никакого отношения… Единственное, что меня сейчас интересует — это клочок бумаги. Я вновь вынул его, расправил на краю раковины, стараясь не обращать внимания на худобу пальцев.
«Валентина. Солнечная, 5».
Нужно только добраться.
Бережно спрятал листок в нагрудный карман и решительно вышел из туалета.
Скелеты по-прежнему сидели на своих местах. Покрытые остатками волос или украшенные шляпами черепа поворачивались мне вслед, мелко кивая в такт качанию вагона.
Незнакомка с девочкой на руках стояла у распахнутой двери, за которой оглушительно трещала лебедка и постукивали маховики. Снаружи проносился сырой туман, неровно подкрашенный занимающимся рассветом в радужные тона разлитого топлива.
Женщина обернулась, и я вдруг понял, что не вижу костей сквозь ее бледное до синевы лицо. Не вижу!
— Здесь мы выходим, — спокойно сказала она. Единственная живая женщина среди полного вагона трупов.
— Куда? В неизвестность?
— Хотя бы и так. Идем с нами.
— Да вы что! Это безумие!
— Не большее, чем остаться среди мертвецов. Пойдем, Руслан.
— Показалось, или в ее глухом голосе появились умоляющие нотки?
Я покачал головой:
— Это всего лишь бред. Пройдет. А вот ты явно не в себе… оставь хоть ребенка, не губи!
Она сжала зубы, готовая оскалиться, словно тигрица:
— Я пришла за Валей, и не уйду без нее, слышишь, ты! Никто не посмеет отобрать моего ребенка, ни ты, ни судьба, ни смерть! А сам — как знаешь. Я больше не смогу тащить тебя, как делала это всю жизнь до самой твоей встречи с Эдиком. Иди за нами, если сможешь. Или оставайся.
Девочка, которую мать назвала Валей, подняла голову. Луч света упал на белокурые косички, запутался в сплетенных прядях, заблестел. Улыбка тоже была светлой, будто солнышко.
Солнечная. Это я так ее называл.
Валентина.
Сегодня ей исполнилось пять лет.
— Пока, папа, — помахала ручкой девочка, и обе исчезли в ослепительном потоке солнца.
С утробным воем я бросился следом, но, потрясенный безграничностью неба за порогом, замешкался. Миг промедления — и дверь лязгнула передо мной, отрезая выход.
Перед тем, как войти в реанимацию, нужно остановиться. Мысленно подобраться, сделать несколько глубоких вдохов. Воздух в коридоре ничем не отличается: тот же пригорелый запах кварцевой лампы, эфира, дезинфицирующих растворов и прокаленного белья. Но всегда кажется, что здесь еще можно дышать.
А внутри — уже нет.
Дело не в том, что заняты все койки; пациенты лежат на каталках, и замотанным медсестрам, врачам, санитаркам приходится протискиваться мимо; не в тяжелой духоте, крови, сбившихся повязках, паутине капельниц и разлитых лекарствах.
А в том, что гнетущая атмосфера тяжелых хрипов и стонов боли так часто обрывается тишиной.
Со дня катастрофы невысокая хрупкая женщина со стянутыми в узел волосами ни разу не покинула вестибюль перед реанимацией. Словно не было больше ничего за пределами больницы. Никто не приходил ее поддержать, она не пыталась отдохнуть или перекусить — только молча, неподвижно ждала, пока ей разрешат войти в палату. Брала лежащую в коме пятилетнюю дочь за тонкую бесчувственную ручонку и держала до тех пор, пока ей мягко не сообщали, что время визита истекло. Она послушно вставала, на мгновение останавливалась у постели высокого мужчины, проводила ладонью по впалой, заросшей колючей щетиной щеке, и уходила снова ждать.
Следователь Сомов, которому довелось опрашивать родственников пострадавших, старался не смотреть в запавшие глаза этой женщины: его сразу охватывал иррациональный, суеверный ужас.
Трясущимися руками открутил кран — в погнутую жестяную раковину полилась струйка мутной воды. Плеснул на лицо, поднял глаза к расслоившемуся зеркалу.
Оттуда смотрел скелет со всклокоченными волосами, в грязном пальто с оторванной пуговицей. Я отпрянул — прижался спиной к двери. Тварь за стеклом сделала то же самое. Вскинул ладони, заслоняясь от мучительного бреда — чудовище повторило движение. Я видел его сквозь пальцы: истончившиеся до костей, с узловатыми обнаженными суставами… Застонал, но не услышал звука.
«Этого не может быть», — пришла единственно верная мысль, и я поспешил ухватиться за нее, чтобы окончательно не спятить. Просто галлюцинации: я наглотался ядовитого смога на станции. Не было никакого обрушения, не было падения людей в пропасть, не было жуткой мясорубки, и преследует меня не кровавый рок, а всего лишь бывший приятель Эдик, которому я здорово проигрался в карты… Никакая нищенка меня не спасала, никто из таких, как она, не может иметь ко мне никакого отношения… Единственное, что меня сейчас интересует — это клочок бумаги. Я вновь вынул его, расправил на краю раковины, стараясь не обращать внимания на худобу пальцев.
«Валентина. Солнечная, 5».
Нужно только добраться.
Бережно спрятал листок в нагрудный карман и решительно вышел из туалета.
Скелеты по-прежнему сидели на своих местах. Покрытые остатками волос или украшенные шляпами черепа поворачивались мне вслед, мелко кивая в такт качанию вагона.
Незнакомка с девочкой на руках стояла у распахнутой двери, за которой оглушительно трещала лебедка и постукивали маховики. Снаружи проносился сырой туман, неровно подкрашенный занимающимся рассветом в радужные тона разлитого топлива.
Женщина обернулась, и я вдруг понял, что не вижу костей сквозь ее бледное до синевы лицо. Не вижу!
— Здесь мы выходим, — спокойно сказала она. Единственная живая женщина среди полного вагона трупов.
— Куда? В неизвестность?
— Хотя бы и так. Идем с нами.
— Да вы что! Это безумие!
— Не большее, чем остаться среди мертвецов. Пойдем, Руслан.
— Показалось, или в ее глухом голосе появились умоляющие нотки?
Я покачал головой:
— Это всего лишь бред. Пройдет. А вот ты явно не в себе… оставь хоть ребенка, не губи!
Она сжала зубы, готовая оскалиться, словно тигрица:
— Я пришла за Валей, и не уйду без нее, слышишь, ты! Никто не посмеет отобрать моего ребенка, ни ты, ни судьба, ни смерть! А сам — как знаешь. Я больше не смогу тащить тебя, как делала это всю жизнь до самой твоей встречи с Эдиком. Иди за нами, если сможешь. Или оставайся.
Девочка, которую мать назвала Валей, подняла голову. Луч света упал на белокурые косички, запутался в сплетенных прядях, заблестел. Улыбка тоже была светлой, будто солнышко.
Солнечная. Это я так ее называл.
Валентина.
Сегодня ей исполнилось пять лет.
— Пока, папа, — помахала ручкой девочка, и обе исчезли в ослепительном потоке солнца.
С утробным воем я бросился следом, но, потрясенный безграничностью неба за порогом, замешкался. Миг промедления — и дверь лязгнула передо мной, отрезая выход.
Перед тем, как войти в реанимацию, нужно остановиться. Мысленно подобраться, сделать несколько глубоких вдохов. Воздух в коридоре ничем не отличается: тот же пригорелый запах кварцевой лампы, эфира, дезинфицирующих растворов и прокаленного белья. Но всегда кажется, что здесь еще можно дышать.
А внутри — уже нет.
Дело не в том, что заняты все койки; пациенты лежат на каталках, и замотанным медсестрам, врачам, санитаркам приходится протискиваться мимо; не в тяжелой духоте, крови, сбившихся повязках, паутине капельниц и разлитых лекарствах.
А в том, что гнетущая атмосфера тяжелых хрипов и стонов боли так часто обрывается тишиной.
Со дня катастрофы невысокая хрупкая женщина со стянутыми в узел волосами ни разу не покинула вестибюль перед реанимацией. Словно не было больше ничего за пределами больницы. Никто не приходил ее поддержать, она не пыталась отдохнуть или перекусить — только молча, неподвижно ждала, пока ей разрешат войти в палату. Брала лежащую в коме пятилетнюю дочь за тонкую бесчувственную ручонку и держала до тех пор, пока ей мягко не сообщали, что время визита истекло. Она послушно вставала, на мгновение останавливалась у постели высокого мужчины, проводила ладонью по впалой, заросшей колючей щетиной щеке, и уходила снова ждать.
Следователь Сомов, которому довелось опрашивать родственников пострадавших, старался не смотреть в запавшие глаза этой женщины: его сразу охватывал иррациональный, суеверный ужас.
Страница 6 из 7
