Королева бала

Боли я не почувствовал, только зуд в десне. Сплюнул добытое в руку. Зуб. Зубы. Два.

Осторожно ощупал остальные. Правый верхний клык шатался. А еще нижний коренной. И левый резец. Хрусь. Хрусь-хрусь. Один за другим я выплевывал на раскрытую ладонь собственные зубы. Стошнило.

Серый рассвет вступал в свои права, клочок за клочком отвоевывая мир у тумана. Пахло гарью и кровью. Я брел по не спешащим выпускать людей из теплых утроб домов улицам, то и дело трогая языком зубы. На месте были все до единого. Похоже, что выплеванные не далее, как пять минут назад, оказались бредом моего воображения, все еще бунтовавшего после принятой накануне Михаевой чудо-пилюли. А если про зубы — глюк, то и все остальные события прошедшей ночи — тоже.

— Явился, — недовольный голосок Клары выплыл из утреннего тумана.

— Да еще и в таком виде.

Язвить мелкой в ответ сил не было, и я молча осмотрел себя. Вид как вид. Особенно, если учесть, что ночь я провел чуть ли не в сточной канаве. Рубашка вся мокрая и в буро-рыжих потеках грязи. Джинсы порваны на колене, да и грязи на них не меньше. Очки пропали. Странно, что вспомнил я о них впервые за все утро только что. Блуждая по городу, как-то не задумывался, что и без привычной тяжести на переносице все прекрасно вижу.

— А ты чего в такую рань гуляешь? — строго спросил у малявки.

— Тебя жду, — пожала та плечами.

— Поговорить надо.

Пигалица подошла ко мне вплотную и, потянув за рукав — сильно потянув, с недетской силой — заставила наклониться. Придирчиво осмотрела лицо и шею. Личико у Клары было при этом подозрительно серьезным. Даже шапка, вечно сбивающаяся то на один бок, то на другой, казалось, прониклась важностью момента и сидела ровно.

— Некогда мне с тобой разговаривать, — я попытался вырваться, но девчонка держала на удивление цепко, ухватив за шею для верности.

— Мать дома ждет, волнуется. Я после полуночи должен был вернуться.

— Ага, — закивала Клара.

— Но не вернулся. Не к ней. А ко мне вернешься, — засмеялась она.

У меня наконец-то получилось вырваться. На всякий случай отпрыгнул подальше. Клара сегодня в ударе. Она, конечно, всегда странная была, но сейчас просто пугала. Реально так, по-взрослому.

— Что ты знаешь о вампирах? — мелкая скорчила страшное лицо.

Я уже отвернулся, чтобы продолжить идти, куда шел, но замер.

— Пьют кровь, не переваривают чеснок, горят от дневного света, — перечислил все штампы, пришедшие в голову.

— Размножаются, закусав ближнего своего до смерти.

Шею слева, там, куда впилась Алина в моем наркотическом бреду, дернуло. Машинально потянулся рукой к саднящему месту. Облегченно выдохнул, нащупав гладкую, хоть и грязноватую, кожу.

— Нее, на солнце — только, если переел, — с видом знатока поправила Клара.

— А так, разве что обгоришь, как на пляже. И вампиром мертвяк станет только, когда его королева достигнет совершеннолетия. До этого придется обычным мертвяком жить. Если она позволит. Ну а чеснок… Ты вот, брокколи любишь? — на этой загадочной ноте мелкая, злорадно расхохотавшись, кинулась наутек.

Признаться, я протормозил слегка, переваривая полученную информацию. А потом кинулся вдогонку. Но малявка бегала на удивление быстро, а я, наступив на неведомо как развязавшийся шнурок, растянулся в ближайшей луже.

— Живой! — выдохнула мать обескровленными губами, тяжело опускаясь на табурет у кухонного стола.

Я поразился, насколько бледной и тонкой, будто пергамент, стала ее кожа. Мать вся как-будто выцвела, постарела лет на десять. Пальцы с неожиданно узловатыми суставами тряслись.

— Ма, ну чего ты в самом деле? Подумаешь, загулял до утра, — попытался успокоить родительницу я.

— Ведь не маленький уже… — Они… Все… Я думала — ты тоже, — мать расплакалась.

Ни разу за все шестнадцать лет своей жизни я не видел ее плачущей. Ни когда отца с братом хоронили, ни когда все накопления на сберкнижке пропали. Кажется, я в принципе не мог представить ситуацию, в которой она позволила бы себе такую слабость — просто отказывало воображение.

— Ма, что я тоже? — я подошел, взял ее трясущиеся руки в свои.

— Господи, ты ледяной весь! — истерика мигом прошла, толком не начавшись.

Мать кинулась щупать мой лоб, ставить чайник и стягивать с меня промокшую рубашку, причем все это одновременно.

— Бегом в ванную — греться! — сурово приказала она.

— Куртку где посеял?

Откуда мне знать. В школе, в раздевалке осталась, наверное.

Выйдя из ванной (горячий душ согреться не помог, но хоть чище меня сделал), я застал на кухне дымящуюся чашку с липовым чаем, огромную банку с ненавистным малиновым вареньем и серьезно настроенную родительницу. Ясно. От варенья отвертеться не получится.