Я раб, я царь, Я червь, я что-то там. (Кажется, Пушкин)... Очень часто человек не подозревает о возможностях, которые скрываются внутри его тела и внутри его души. Он умирает, даже в мыслях не приблизившись к тому, чего мог бы достичь, если бы обстоятельства сложились удачнее. Он умирает в неведении; уходит в небытие тихо, незаметно для окружающих и для самого себя — будто бы и не жил совсем.
Добавить в моё избранное
23 мин, 16 сек 11849
Вы, люди, достигли того уровня интеллектуального развития, при котором можете кардинально измениться в лучшую сторону. Повысилась восприимчивость, развилась гибкость сознания. Ума и духовности, правда, не прибавилось. Но этим добром невозможно разжиться без посторонней помощи. А лечение невозможно без инъекций. На Землю были брошены споры.
В сочетании с хлоркой или мясом трески споры позволяют неплохо причаститься. Но если рядом нет тварей, причащение ничто. Если рядом нет людей, причащение тоже ничто, потому что некому сделать выбор. Настоящий выбор между мраком и ярким осознанием. Не этой ли возможности ты всегда хотел и ждал? За работу! За работу!
Изрядно ошарашенный, с мозгами, прошитыми чужой мыслью, я бросил под ноги тарелку, которую тут же забрал какой-то человек, и взялся за кабель.
Теперь мне приходилось таскать кабель все дальше и дальше. И путь мой назад становился дольше. За тридцать минут почти голые помещения, где я протягивал кабель, словно по мановению волшебной палочки обрастали причудливо-сюрреалистичными интерьерами кричаще-ярких цветов. И все кругом было податливым, округлой формы, — ни одного острого угла. Мне казалось порой, что я пробираюсь по какой-то мякоти, которая вот-вот начнет подо мной прогибаться и в конце концов засосет меня… Тварь как будто потеряла ко мне интерес, а может, просто устала за мной таскаться, несмотря на то, что у меня оставалось к ней еще множество вопросов. Я склонялся к мнению, что она действительно потеряла ко мне интерес, высосав за несколько минут всё мое знание, накопленное за годы жизни. Но, оказалось, я ошибался. Как только изнурительный рабочий день закончился, тварь сразу подошла ко мне и довольно ласково, хотя и настойчиво потащила меня в какую-то низкую и темную комнатенку. Там она взяла с надутого теплым воздухом стола большую планшетку или что-то вроде того, равномерно подсвеченную зеленым светом. На планшетке было девять сиящих изображений, и я догадался, что это альбом с произведениями искусства. И хотя на меня они произвели впечатление не большее, чем тест Роршаха, тварь хотела, чтобы я выбрал самое, на мой взгляд, красивое. Я ткнул в фиолетовый круг с прямоугольными дырками, размещенными по радиусу в совершенно произвольной форме. Тварь кивнула своими стеблями, попытавшись в неожиданном приступе дружелюбия сымитировать чисто человеческий жест, и ткнула щупальцем в другой рисунок. Мне он показался не менее убогим, чем предыдущий, но я тоже кивнул. Это главное, подумала тварь. Мы рассматривали рисунки довольно долго, пока у меня не начала кружиться голова. А все это время тварь мне вещала о том, что теперь люди и твари будут жить вместе, бок о бок, и что уже сейчас, стремительно, не откладывая на потом, мы строим все вместе царство… божие на Земле. Я хотел было написать «тварное», но не рискнул. Говорила она и о том, что межвидовые браки у нас только поощряются, благодаря тому, что нанохирургия достигла немыслимых вершин, и что форма плоти при наличии бесконечного разума не имеет никакого значения.
Закончился разговор тем, что тварь пригласила меня в соседнюю, совсем уж низкую комнатенку, сказав при этом, что я могу последний раз обернуть взор назад, в ту бездну, в которую мне, ко счастью, нет возврата. И что это, возможно, покажется мне немного неприятным. Согнувшись втрипогибели, а потом поняв, что все равно не пролезу, я лег на брюхо и только так смог вползти в этакий гробик с красными стенами. Посреди его стояла елка, вернее, ее низ: широкий ствол с нижними ветками. На ветках болтались одинаковые светящиеся зайчата. Различались они только по цвету. Я присмотрелся и понял, что что-то здесь не так: один цвет явно выбивался из общей гармонии. Я недовольно щелкнул желтого зайчонка по носу, и он загорелся бордовым. Тварь захлопала в ладоши. За толстым стволом елки прятался самый обычный человеческий телевизор, и я подполз к нему. Комната с издевательски обрезанной новогодней елкой незамысловато символизировала окончание прошлой эры и наступление новой эпохи, совсем другой, пока непривычной. Включив телевизор, я увидел блестящую от снега тундру, по которой шел человек с ошарашенным лицом. Первый человек, испытавший на себе действие спор, пояснила тварь. В руках человек крепко сжимал ледоруб. Это был инстинктивный жест, вроде того, что «глаза боятся, а руки делают». Красные руки человека явно горели желанием расправиться с обидчиком, который поверг его в такую фрустрацию. Но угодив в тяжелый конфликт с самим собой и окружающим миром, человек не смог справиться с противоречием, его нервная система дала сбой, мозг подал неправильный сигнал ногам, и они покачнулись. Этот здоровый, мощный сибиряк, или кем он там был, рухнул ничком прямо на острие своего собственного ледоруба, по-прежнему крепко сжимаемого обеими руками. Потом камера отъехала в сторону, и стало видно, что человек не так уж долго шел по тундре, если это вообще была тундра. Метрах в пятидесяти от трупа находился хутор. Дверь в сарай была распахнута настежь.
В сочетании с хлоркой или мясом трески споры позволяют неплохо причаститься. Но если рядом нет тварей, причащение ничто. Если рядом нет людей, причащение тоже ничто, потому что некому сделать выбор. Настоящий выбор между мраком и ярким осознанием. Не этой ли возможности ты всегда хотел и ждал? За работу! За работу!
Изрядно ошарашенный, с мозгами, прошитыми чужой мыслью, я бросил под ноги тарелку, которую тут же забрал какой-то человек, и взялся за кабель.
Теперь мне приходилось таскать кабель все дальше и дальше. И путь мой назад становился дольше. За тридцать минут почти голые помещения, где я протягивал кабель, словно по мановению волшебной палочки обрастали причудливо-сюрреалистичными интерьерами кричаще-ярких цветов. И все кругом было податливым, округлой формы, — ни одного острого угла. Мне казалось порой, что я пробираюсь по какой-то мякоти, которая вот-вот начнет подо мной прогибаться и в конце концов засосет меня… Тварь как будто потеряла ко мне интерес, а может, просто устала за мной таскаться, несмотря на то, что у меня оставалось к ней еще множество вопросов. Я склонялся к мнению, что она действительно потеряла ко мне интерес, высосав за несколько минут всё мое знание, накопленное за годы жизни. Но, оказалось, я ошибался. Как только изнурительный рабочий день закончился, тварь сразу подошла ко мне и довольно ласково, хотя и настойчиво потащила меня в какую-то низкую и темную комнатенку. Там она взяла с надутого теплым воздухом стола большую планшетку или что-то вроде того, равномерно подсвеченную зеленым светом. На планшетке было девять сиящих изображений, и я догадался, что это альбом с произведениями искусства. И хотя на меня они произвели впечатление не большее, чем тест Роршаха, тварь хотела, чтобы я выбрал самое, на мой взгляд, красивое. Я ткнул в фиолетовый круг с прямоугольными дырками, размещенными по радиусу в совершенно произвольной форме. Тварь кивнула своими стеблями, попытавшись в неожиданном приступе дружелюбия сымитировать чисто человеческий жест, и ткнула щупальцем в другой рисунок. Мне он показался не менее убогим, чем предыдущий, но я тоже кивнул. Это главное, подумала тварь. Мы рассматривали рисунки довольно долго, пока у меня не начала кружиться голова. А все это время тварь мне вещала о том, что теперь люди и твари будут жить вместе, бок о бок, и что уже сейчас, стремительно, не откладывая на потом, мы строим все вместе царство… божие на Земле. Я хотел было написать «тварное», но не рискнул. Говорила она и о том, что межвидовые браки у нас только поощряются, благодаря тому, что нанохирургия достигла немыслимых вершин, и что форма плоти при наличии бесконечного разума не имеет никакого значения.
Закончился разговор тем, что тварь пригласила меня в соседнюю, совсем уж низкую комнатенку, сказав при этом, что я могу последний раз обернуть взор назад, в ту бездну, в которую мне, ко счастью, нет возврата. И что это, возможно, покажется мне немного неприятным. Согнувшись втрипогибели, а потом поняв, что все равно не пролезу, я лег на брюхо и только так смог вползти в этакий гробик с красными стенами. Посреди его стояла елка, вернее, ее низ: широкий ствол с нижними ветками. На ветках болтались одинаковые светящиеся зайчата. Различались они только по цвету. Я присмотрелся и понял, что что-то здесь не так: один цвет явно выбивался из общей гармонии. Я недовольно щелкнул желтого зайчонка по носу, и он загорелся бордовым. Тварь захлопала в ладоши. За толстым стволом елки прятался самый обычный человеческий телевизор, и я подполз к нему. Комната с издевательски обрезанной новогодней елкой незамысловато символизировала окончание прошлой эры и наступление новой эпохи, совсем другой, пока непривычной. Включив телевизор, я увидел блестящую от снега тундру, по которой шел человек с ошарашенным лицом. Первый человек, испытавший на себе действие спор, пояснила тварь. В руках человек крепко сжимал ледоруб. Это был инстинктивный жест, вроде того, что «глаза боятся, а руки делают». Красные руки человека явно горели желанием расправиться с обидчиком, который поверг его в такую фрустрацию. Но угодив в тяжелый конфликт с самим собой и окружающим миром, человек не смог справиться с противоречием, его нервная система дала сбой, мозг подал неправильный сигнал ногам, и они покачнулись. Этот здоровый, мощный сибиряк, или кем он там был, рухнул ничком прямо на острие своего собственного ледоруба, по-прежнему крепко сжимаемого обеими руками. Потом камера отъехала в сторону, и стало видно, что человек не так уж долго шел по тундре, если это вообще была тундра. Метрах в пятидесяти от трупа находился хутор. Дверь в сарай была распахнута настежь.
Страница 6 из 7
