В ту ночь, когда Рони должна была появиться на свет, грохотал гром. Да, гроза так разошлась в ту ночь над горами, что вся нечисть, обитавшая в разбойничьем лесу, забилась со страху в норки да ямки, в пещеры да щели, и только злющие друды, для которых гроза была слаще меда, с визгом и воплями носились над разбойничьим замком, стоящим на разбойничьей горе. А Ловиса готовилась родить ребенка, крики друд ей мешали, и она сказала мужу своему Маттису...
Добавить в моё избранное
209 мин, 53 сек 13620
Да, с того злополучного утра, когда Рони на глазах у всех перепрыгнула через пропасть на сторону Борки, они в первый раз услышали, как их атаман расхохотался, и поэтому дружно присоединились к нему.
О, как они принялись хохотать! До упаду! Они просто корчились от смеха! И Рони смеялась. А потом из хлева пришла Ловиса и снова в зале воцарилась тишина. Разве пристало смеяться, когда мать встречает свою дочь, вернувшуюся наконец в отчий дом после столь долгого отсутствия? И в эту трогательную минуту глаза у разбойников снова наполнились слезами.
— Знаешь что, Ловиса, — сказала Рони, — принеси-ка сюда большую лохань и погрей, пожалуйста, воду.
Ловиса кивнула.
— Вода уже греется.
— Вот это да! — воскликнула Рони.
— Такая мать, как ты, обо всем подумает. А более грязного ребенка свет еще не видел.
— Еще бы! — сказала Ловиса.
Рони лежала в кровати, в тепле, она была и чисто вымыта, и сыта. Она съела целую буханку хлеба, испеченного Ловисой, и выпила большую крынку молока, а после этого Ловиса посадила ее в лохань с горячей водой и терла мочалкой докрасна. Теперь Рони лежала в своей старой кроватке и глядела в щель полога, как догорает огонь в камине. Все как прежде. Ловиса спела Волчью песнь, и пришло время сна. Рони очень устала, но у нее в голове еще бродили разные мысли.
«В Медвежьей пещере сейчас собачий холод, — думала она.»
— А у меня тепло разливается по всему телу… Разве не странно, что от такой малости чувствуешь себя счастливой?«Потом она подумала о Бирке:» Как он там поживает, как его встретили в башне Борки? Надеюсь, у него тепло тоже разливается по всему телу… — Рони закрыла глаза.
— Завтра я спрошу его об этом«.»
В большом зале стало тихо. И вдруг раздался испуганный голос Маттиса:
— Рони!
— М-м… — промычала она сквозь сон.
— Я только хотел проверить, здесь ли ты, — сказал Маттис.
— А где же еще? — пробормотала Рони. И уснула.
Лес, который Рони так любила и в летней одежде, и в осенней, снова стал ей другом. А в последнее время в Медвежьей пещере он казался ей грозным и враждебным. Но теперь они с Бирком скакали верхом по заснеженному лесу, и Рони была счастлива.
— Когда знаешь, что вернешься домой и согреешься в тепле, — сказала она Бирку, — можно быть в лесу при любой погоде. Но если потом корчишься от холода в ледяной пещере и лязгаешь зубами, то дело другое.
И Бирку, который собирался зимовать в Медвежьей пещере, тоже очень нравилось по вечерам греться у огня в башне Борки.
Жить он, конечно, должен был там, у отца с матерью, это он хорошо понимал, да и Рони тоже. Не то вражда между двумя шайками лишь вновь разгорелась бы.
— Ты даже представить себе не можешь, как и Ундиса, и Борка обрадовались, когда я вернулся! — сказал Бирк.
— А я, по правде сказать, и не думал, что они меня так любят.
— Вот и живи у них, — сказала Рони.
— До весны.
И Маттису было по душе, что Бирк живет в башне Борки.
— Конечно, — сказал он Ловисе, — этот щенок может теперь сюда приходить когда захочет, я сам ему это сказал и даже предложил жить у нас. Но все-таки какое счастье, что его рыжая башка не маячит у меня перед глазами с утра до вечера!
Жизнь в замке Маттиса вошла в свою старую колею, теперь там снова царило веселье. Разбойники снова пели и плясали по вечерам, и раскатистый смех Маттиса снова сотрясал стены… Одним словом, жизнь пошла по-прежнему.
По-прежнему, да не совсем. Борьба с солдатами фогта ожесточилась. Маттис прекрасно понимал, что власти всерьез за него взялись. И он рассказал Рони, почему:
— Видишь ли, все началось с того, что как-то темной ночью мы все же вызволили Пельё из тюрьмы, а заодно выпустили на волю и двух разбойников Борки, раз уж они там сидели.
— Малыш Клипп боялся за Пельё, — сказала Рони.
— Он думал, они его повесят.
— Моих разбойников не вешают, — сказал Маттис.
— Я показал этому проклятому фогту, что со мной шутки плохи!
Лысый Пер с сомнением покачал головой.
— А теперь его солдаты преследуют нас, как назойливые мухи, их полно в лесу, и в конце концов победа будет за фогтом. Сколько раз я должен тебе это повторять, Маттис!
Лысый Пер с утра до вечера твердил только одно:
— Пока еще не поздно — Маттису и Борке надо помириться. Если будет одна сильная шайка разбойников, то, может быть, нам еще как-нибудь удастся совладать с фогтом и его солдатами. Но если останутся две шайки, которые только тем и занимаются, что рвут друг у друга добычу из пасти, словно голодные волки, то всем нам крышка.
Да, Лысый Пер не уставал это повторять. Но Маттис не желал его слушать, и все тут. С него хватало и своих тайных размышлений на этот счет.
— Я знаю, старик, ты говоришь, что думаешь.
О, как они принялись хохотать! До упаду! Они просто корчились от смеха! И Рони смеялась. А потом из хлева пришла Ловиса и снова в зале воцарилась тишина. Разве пристало смеяться, когда мать встречает свою дочь, вернувшуюся наконец в отчий дом после столь долгого отсутствия? И в эту трогательную минуту глаза у разбойников снова наполнились слезами.
— Знаешь что, Ловиса, — сказала Рони, — принеси-ка сюда большую лохань и погрей, пожалуйста, воду.
Ловиса кивнула.
— Вода уже греется.
— Вот это да! — воскликнула Рони.
— Такая мать, как ты, обо всем подумает. А более грязного ребенка свет еще не видел.
— Еще бы! — сказала Ловиса.
Рони лежала в кровати, в тепле, она была и чисто вымыта, и сыта. Она съела целую буханку хлеба, испеченного Ловисой, и выпила большую крынку молока, а после этого Ловиса посадила ее в лохань с горячей водой и терла мочалкой докрасна. Теперь Рони лежала в своей старой кроватке и глядела в щель полога, как догорает огонь в камине. Все как прежде. Ловиса спела Волчью песнь, и пришло время сна. Рони очень устала, но у нее в голове еще бродили разные мысли.
«В Медвежьей пещере сейчас собачий холод, — думала она.»
— А у меня тепло разливается по всему телу… Разве не странно, что от такой малости чувствуешь себя счастливой?«Потом она подумала о Бирке:» Как он там поживает, как его встретили в башне Борки? Надеюсь, у него тепло тоже разливается по всему телу… — Рони закрыла глаза.
— Завтра я спрошу его об этом«.»
В большом зале стало тихо. И вдруг раздался испуганный голос Маттиса:
— Рони!
— М-м… — промычала она сквозь сон.
— Я только хотел проверить, здесь ли ты, — сказал Маттис.
— А где же еще? — пробормотала Рони. И уснула.
Лес, который Рони так любила и в летней одежде, и в осенней, снова стал ей другом. А в последнее время в Медвежьей пещере он казался ей грозным и враждебным. Но теперь они с Бирком скакали верхом по заснеженному лесу, и Рони была счастлива.
— Когда знаешь, что вернешься домой и согреешься в тепле, — сказала она Бирку, — можно быть в лесу при любой погоде. Но если потом корчишься от холода в ледяной пещере и лязгаешь зубами, то дело другое.
И Бирку, который собирался зимовать в Медвежьей пещере, тоже очень нравилось по вечерам греться у огня в башне Борки.
Жить он, конечно, должен был там, у отца с матерью, это он хорошо понимал, да и Рони тоже. Не то вражда между двумя шайками лишь вновь разгорелась бы.
— Ты даже представить себе не можешь, как и Ундиса, и Борка обрадовались, когда я вернулся! — сказал Бирк.
— А я, по правде сказать, и не думал, что они меня так любят.
— Вот и живи у них, — сказала Рони.
— До весны.
И Маттису было по душе, что Бирк живет в башне Борки.
— Конечно, — сказал он Ловисе, — этот щенок может теперь сюда приходить когда захочет, я сам ему это сказал и даже предложил жить у нас. Но все-таки какое счастье, что его рыжая башка не маячит у меня перед глазами с утра до вечера!
Жизнь в замке Маттиса вошла в свою старую колею, теперь там снова царило веселье. Разбойники снова пели и плясали по вечерам, и раскатистый смех Маттиса снова сотрясал стены… Одним словом, жизнь пошла по-прежнему.
По-прежнему, да не совсем. Борьба с солдатами фогта ожесточилась. Маттис прекрасно понимал, что власти всерьез за него взялись. И он рассказал Рони, почему:
— Видишь ли, все началось с того, что как-то темной ночью мы все же вызволили Пельё из тюрьмы, а заодно выпустили на волю и двух разбойников Борки, раз уж они там сидели.
— Малыш Клипп боялся за Пельё, — сказала Рони.
— Он думал, они его повесят.
— Моих разбойников не вешают, — сказал Маттис.
— Я показал этому проклятому фогту, что со мной шутки плохи!
Лысый Пер с сомнением покачал головой.
— А теперь его солдаты преследуют нас, как назойливые мухи, их полно в лесу, и в конце концов победа будет за фогтом. Сколько раз я должен тебе это повторять, Маттис!
Лысый Пер с утра до вечера твердил только одно:
— Пока еще не поздно — Маттису и Борке надо помириться. Если будет одна сильная шайка разбойников, то, может быть, нам еще как-нибудь удастся совладать с фогтом и его солдатами. Но если останутся две шайки, которые только тем и занимаются, что рвут друг у друга добычу из пасти, словно голодные волки, то всем нам крышка.
Да, Лысый Пер не уставал это повторять. Но Маттис не желал его слушать, и все тут. С него хватало и своих тайных размышлений на этот счет.
— Я знаю, старик, ты говоришь, что думаешь.
Страница 49 из 55
