Слушал кто-нибудь радио пятнадцатого октября прошлого года? Может, кто-нибудь слышал сообщение об исчезнувшем мальчике? Нет? Так вот, по радио объявили...
Добавить в моё избранное
118 мин, 59 сек 2275
И вот мы в Дремучем Лесу.
На своем веку я повидал не так уж много лесов, но, сдается мне, вряд ли найдется на свете хоть один, похожий на этот. Дремучий Лес хранил тайну. Великая, удивительная тайна скрывалась в нем — я это чувствовал. Но, видно, луна набросила на нее свой покров, и я ничего не мог разгадать. Шелестели деревья, они нашептывали про эту тайну, но я ничего не мог понять. Деревья мерцали при свете луны, они знали эту тайну, а я ничего не знал.
Вдруг мы услыхали отдаленный топот копыт. Словно сотня лошадей неслась во весь опор в ночи, а когда Мирамис заржала, словно сотня лошадей заржала ей в ответ. Все ближе и ближе топот копыт, все неистовей дикое ржание. Не успели мы опомниться, как на нас налетела лавиной сотня белоснежных лошадей с развевающимися гривами. Мирамис оказалась в середине табуна, и лошади понеслись вскачь по лесной прогалине. Юм-Юм и я соскочили на землю и, стоя под деревом, смотрели, как белоснежные лошади с Мирамис впереди в диком неистовстве носятся при свете луны взад и вперед.
— Смотри, как они радуются! — сказал Юм-Юм.
— Чему они радуются? — спросил я.
— Тому, что Мирамис вернулась домой, — ответил Юм-Юм.
— Разве, ты не знаешь, что Мирамис родом из Дремучего Леса?
— Нет, не знаю, — сказал я.
— Ты так мало знаешь, Мио! — сказал Юм-Юм.
— Как же Мирамис попала ко мне? — спросил я.
— Твой отец послал в Дремучий Лес гонца с наказом: одна из белых лошадей, его подданных, должна отправиться на Остров Зеленых Лугов и стать твоей лошадью.
Я смотрел на Мирамис, которая носилась во всю прыть при свете луны, и радовался. Но вдруг почувствовал беспокойство.
— Как ты думаешь, Юм-Юм, Мирамис не сердится, что ей пришлось стать моей лошадью? — спросил я.
— Может, она тоскует по Дремучему Лесу?
Только я произнес эти слова, как Мирамис подбежала ко мне. Она положила голову мне на плечо и тихонько заржала.
— Видишь, ей нравится с тобой, — сказал Юм-Юм.
Я был счастлив. Потрепав Мирамис по холке, я протянул ей кусок сахару, и она, мягко ткнувшись носом в руку, взяла у меня сахар.
Мы поехали дальше, все лесом и лесом, а сотня белоснежных лошадей скакала за нами следом.
В воздухе носилась тайна. Весь лес знал эту тайну, ее знало каждое дерево, липы и осины тихо шелестели, нашептывая о ней, когда мы проезжали мимо. Белоснежные лошади знали ее.
Все, кроме меня, знали эту тайну! Юм-Юм был прав, говоря: «Ты так мало знаешь, Мио!» Я пустил Мирамис вскачь. Мы мчались вихрем. Мой красный плащ зацепился за ветку дерева. Может, дерево хотело остановить меня; может, оно хотело поведать мне тайну? Но я так спешил. Я поскакал дальше, а в плаще моем зияла прореха.
Вдруг посреди леса мы увидели белоснежный сказочный домик с соломенной крышей. Вокруг цвели яблони. В свете луны они отливали молочной белизной. Окошко домика было открыто, и оттуда доносился какой-то мерный стук. Казалось, там кто-то ткал.
— Поглядим, что там, — сказал я Юм-Юму.
— Давай поглядим! — ответил Юм-Юм.
Соскочив с Мирамис, мы направились по тропинке меж яблонь к дому. Я взялся за ручку двери, и стук прекратился.
— Войдите, милые мальчики! — сказал кто-то.
— Я так давно вас жду.
Мы вошли в дом. Там за ткацким станком сидела женщина. Она ласково кивнула нам.
— Почему ты ночью не спишь, а работаешь? — спросил я.
— Я тку чудодейное полотно. А делать это можно только ночью.
Луч луны проник в окошко и осветил ткань. Как красиво она переливалась! Краше ткани я в жизни не видел.
— Волшебную ткань, чудодейное полотно ткут всегда ночью, — повторила женщина.
— А из чего ее ткут, такую красивую? — спросил я.
Женщина не ответила и снова принялась ткать, тихо напевая под стук станка:
Месяца бледного луч серебряный, Месяца бледного луч, сердца алая кровь, Алая кровь и серебряный луч, Яблони белый цвет, яблони белый цвет Нежный рождают шелк, Нежнее, чем ветер ночной И ласковый шелест травы.
А над лесом птица Горюн поет, вещая черное горе.
Ткачиха пела тихо и монотонно. Только она смолкла, как в лесу раздалась другая песня, которую я тотчас узнал. Правду сказала ткачиха: над лесом пела птица Горюн, вещая горе. Сидя на самой макушке дерева, она пела так, что тоска сжимала сердце.
— Почему так поет птица Горюн? — спросил я ткачиху.
Женщина заплакала, слезы ее скатывались на полотно, оборачиваясь маленькими прозрачными жемчужинами, и ткань становилась краше прежнего.
— Почему так поет птица Горюн? — снова спросил я.
— Она поет о моей маленькой дочке, — ответила ткачиха и горько зарыдала.
— Она поет о моей маленькой дочке, которую похитил разбойник.
— Какой же разбойник похитил твою маленькую дочку?
На своем веку я повидал не так уж много лесов, но, сдается мне, вряд ли найдется на свете хоть один, похожий на этот. Дремучий Лес хранил тайну. Великая, удивительная тайна скрывалась в нем — я это чувствовал. Но, видно, луна набросила на нее свой покров, и я ничего не мог разгадать. Шелестели деревья, они нашептывали про эту тайну, но я ничего не мог понять. Деревья мерцали при свете луны, они знали эту тайну, а я ничего не знал.
Вдруг мы услыхали отдаленный топот копыт. Словно сотня лошадей неслась во весь опор в ночи, а когда Мирамис заржала, словно сотня лошадей заржала ей в ответ. Все ближе и ближе топот копыт, все неистовей дикое ржание. Не успели мы опомниться, как на нас налетела лавиной сотня белоснежных лошадей с развевающимися гривами. Мирамис оказалась в середине табуна, и лошади понеслись вскачь по лесной прогалине. Юм-Юм и я соскочили на землю и, стоя под деревом, смотрели, как белоснежные лошади с Мирамис впереди в диком неистовстве носятся при свете луны взад и вперед.
— Смотри, как они радуются! — сказал Юм-Юм.
— Чему они радуются? — спросил я.
— Тому, что Мирамис вернулась домой, — ответил Юм-Юм.
— Разве, ты не знаешь, что Мирамис родом из Дремучего Леса?
— Нет, не знаю, — сказал я.
— Ты так мало знаешь, Мио! — сказал Юм-Юм.
— Как же Мирамис попала ко мне? — спросил я.
— Твой отец послал в Дремучий Лес гонца с наказом: одна из белых лошадей, его подданных, должна отправиться на Остров Зеленых Лугов и стать твоей лошадью.
Я смотрел на Мирамис, которая носилась во всю прыть при свете луны, и радовался. Но вдруг почувствовал беспокойство.
— Как ты думаешь, Юм-Юм, Мирамис не сердится, что ей пришлось стать моей лошадью? — спросил я.
— Может, она тоскует по Дремучему Лесу?
Только я произнес эти слова, как Мирамис подбежала ко мне. Она положила голову мне на плечо и тихонько заржала.
— Видишь, ей нравится с тобой, — сказал Юм-Юм.
Я был счастлив. Потрепав Мирамис по холке, я протянул ей кусок сахару, и она, мягко ткнувшись носом в руку, взяла у меня сахар.
Мы поехали дальше, все лесом и лесом, а сотня белоснежных лошадей скакала за нами следом.
В воздухе носилась тайна. Весь лес знал эту тайну, ее знало каждое дерево, липы и осины тихо шелестели, нашептывая о ней, когда мы проезжали мимо. Белоснежные лошади знали ее.
Все, кроме меня, знали эту тайну! Юм-Юм был прав, говоря: «Ты так мало знаешь, Мио!» Я пустил Мирамис вскачь. Мы мчались вихрем. Мой красный плащ зацепился за ветку дерева. Может, дерево хотело остановить меня; может, оно хотело поведать мне тайну? Но я так спешил. Я поскакал дальше, а в плаще моем зияла прореха.
Вдруг посреди леса мы увидели белоснежный сказочный домик с соломенной крышей. Вокруг цвели яблони. В свете луны они отливали молочной белизной. Окошко домика было открыто, и оттуда доносился какой-то мерный стук. Казалось, там кто-то ткал.
— Поглядим, что там, — сказал я Юм-Юму.
— Давай поглядим! — ответил Юм-Юм.
Соскочив с Мирамис, мы направились по тропинке меж яблонь к дому. Я взялся за ручку двери, и стук прекратился.
— Войдите, милые мальчики! — сказал кто-то.
— Я так давно вас жду.
Мы вошли в дом. Там за ткацким станком сидела женщина. Она ласково кивнула нам.
— Почему ты ночью не спишь, а работаешь? — спросил я.
— Я тку чудодейное полотно. А делать это можно только ночью.
Луч луны проник в окошко и осветил ткань. Как красиво она переливалась! Краше ткани я в жизни не видел.
— Волшебную ткань, чудодейное полотно ткут всегда ночью, — повторила женщина.
— А из чего ее ткут, такую красивую? — спросил я.
Женщина не ответила и снова принялась ткать, тихо напевая под стук станка:
Месяца бледного луч серебряный, Месяца бледного луч, сердца алая кровь, Алая кровь и серебряный луч, Яблони белый цвет, яблони белый цвет Нежный рождают шелк, Нежнее, чем ветер ночной И ласковый шелест травы.
А над лесом птица Горюн поет, вещая черное горе.
Ткачиха пела тихо и монотонно. Только она смолкла, как в лесу раздалась другая песня, которую я тотчас узнал. Правду сказала ткачиха: над лесом пела птица Горюн, вещая горе. Сидя на самой макушке дерева, она пела так, что тоска сжимала сердце.
— Почему так поет птица Горюн? — спросил я ткачиху.
Женщина заплакала, слезы ее скатывались на полотно, оборачиваясь маленькими прозрачными жемчужинами, и ткань становилась краше прежнего.
— Почему так поет птица Горюн? — снова спросил я.
— Она поет о моей маленькой дочке, — ответила ткачиха и горько зарыдала.
— Она поет о моей маленькой дочке, которую похитил разбойник.
— Какой же разбойник похитил твою маленькую дочку?
Страница 12 из 32
