Резво летит богатырский конь, браво подскакивает в седле рыцарь. Заросшая бурьяном тропина преданно вьется сквозь самую чащу леса. Всадник возвращается домой с ратных подвигов. Чу! Птица-сойка цвиринькнет в ветвях, застрекочет белка, шарахнется в сторону ежик. Близко, близко уже родная деревушка — вон и камень придорожный: «До деревни Гадюкино осталось 12.26 верст».
Добавить в моё избранное
21 мин, 20 сек 16659
Конечности хватали воздух, сжимаясь с костяным стуком, и каждая изгибалась, как минимум, в трех-четырех суставах. Каким-то чудом рыцарю почти удалось выбраться, но его снова схватили и повлекли вниз мертвячьи щупальца. Цепляясь за чахлые кустики выгоревшей травы, он наткнулся на брошенный прут, схватил его и принялся крушить ожившие кости. Наконец, хватка ослабла, и он на четвереньках отполз подальше от края.»
Сзади послышалось утробное рычание. Цепляясь когтями за потрескавшийся гранитный постамент, к нему подбирался полуистлевший кадавр. Единственным отчаянным ударом Толик раскроил ощерившуюся черепушку, монстр рухнул обезглавленным мешком, но короткая потасовка привлекла внимание коренных жителей. Отовсюду к нему устремились обманутые смертью стражи. Жуткая в своей неторопливости разномастная толпа: некоторым недоставало каких-то органов, другие были обнажены, иные напротив запакованы в иссеченные клинками доспехи. Кое-кого (если б такая безумная идея вдруг пришла в его поседевшую за одну ночь голову) он мог бы даже узнать.
Бывший королевский музыкант бросился бежать, на бегу отмахиваясь от нападающих своей смертоносной дубиной. Дыхание сбилось, в голове грохотало сердце, каждым ударом отдаваясь в открывшейся снова ране. Каким-то чудом беглецу удалось вырваться из окружения, упокоив не менее десятка нерасторопных мертвых тварей. Цепляясь за трухлявые надгробные памятники, он из последних сил захромал к открывшемуся невдалеке ветхому домишке.
Здание оказалось полуразрушенной кладбищенской часовней. Р«атульбо ворвался вовнутрь, захлопнул за собой двери и попытался подпереть их не вовремя подвернувшимся под ногу табуретом.»
— Это бесполезно, — услышал он вдруг старческий голос.
— Они сюда все равно не войдут.
— Кто ты? — Р«атульбо выставил табурет вперед на манер меча.»
— И что ты здесь, черт возьми, делаешь?
— Я отец Панфутий, — послышался ответ.
— Что ж до того, что я делаю — дык, живу я… — На кладбище!?
— А почему бы и нет? — пожал плечами святой отец. Наконец, воин смог его разглядеть — сморщенный старикан в ветхой рясе, семеня, приблизился к незваному гостю и с преданностью уставился на него.
— А как же… эти? — Толик недоуменно кивнул на входную дверь, из-за которой то и дело слышалось недовольное ворчание оставшихся с носом преследователей. Как и обещал отец Панфутий, ни один так и не попытался проникнуть внутрь храма, и это не могло не внушать оптимизма.
— «Эти» со временем тоже раскаются и придут к господу нашему. Все-все там будем. Ты, Толя, скажи лучше, с чем явился в мою скромную обитель.
— Вы, я вижу, святой человек, святой отец, — затараторил воитель.
— Явился я сразить в честном бою некроманта лютого, исчадие тьмы первородной, что породил богомерзких чудовищ, закрытых за дверью. Из самой деревни путь свой держу — отмстить басурману за поруганное пепелище; и да вернется все на круги своя и растворятся в господнем огне чудеса богохульные. Благословите мя, отче, на ратный подвиг!
— Красиво излагаешь, витязь. Небось, даже грамоте какой обучен?
— Я в царской армии в хоре служил, — замялся Р«атульбо, — но я и военному делу обучался… немного… Не подведу я, святой отец, Вашего доверия. Этот сукин сын невесту мою со свету сжил!»
Панфутий оглядел воинственного хориста с ног до головы, словно прицениваясь.
— Ты знаешь, — рек он, — ведь нет никакого некроманта. Когда наступило трудное для деревни Гадюкино время; когда я поселился на этом кладбище, потому что каждый божий день приходилось кого-нибудь отпевать; все свободное от похорон время я молился. Молился господу нашему, чтоб уберег он невинно убиенных сынов своих, чтоб вернул им несправедливо забранные жизни. И бог услышал меня — дал силу воскрешать из мертвых. Конечно, на первых порах не все выходило так гладко, как мне бы хотелось, и некоторые мертвецы восставали супротив своего создателя, но со временем я все освоил. Теперь, после непродолжительного инкубационного периода (три, девять, максимум сорок дней — в зависимости от предрасположенности организма), чада господни вновь возвращаются в лоно его живыми и здоровыми, как прежде. Воистину, на все воля господа нашего!… Во время самодовольной тирады душа славного рыцаря де ла Турге, королевского скомороха Р«атульбо, или сельского парня Толика пронеслась сквозь все девять кругов: начиная с ошеломленного недоверия, через любовь и ненависть, смятенье и обреченность, и, наконец, зависла над ледяной бездной. С рычанием дикого зверя он бросился на святого отца и впился когтями в морщинистое горло. За дверью воплю его вторили воскрешенные господом упыри. Покуда отчаявшийся убийца трепал блаженного некроманта, крушил его хрупким тельцем священную мебель — дверь храма содрогалась от страшных ударов снаружи.»
Но вот изломанная тряпичная фигурка замерла в нимбе из кровавых брызг, и над миром нависла звенящая тишина.
Сзади послышалось утробное рычание. Цепляясь когтями за потрескавшийся гранитный постамент, к нему подбирался полуистлевший кадавр. Единственным отчаянным ударом Толик раскроил ощерившуюся черепушку, монстр рухнул обезглавленным мешком, но короткая потасовка привлекла внимание коренных жителей. Отовсюду к нему устремились обманутые смертью стражи. Жуткая в своей неторопливости разномастная толпа: некоторым недоставало каких-то органов, другие были обнажены, иные напротив запакованы в иссеченные клинками доспехи. Кое-кого (если б такая безумная идея вдруг пришла в его поседевшую за одну ночь голову) он мог бы даже узнать.
Бывший королевский музыкант бросился бежать, на бегу отмахиваясь от нападающих своей смертоносной дубиной. Дыхание сбилось, в голове грохотало сердце, каждым ударом отдаваясь в открывшейся снова ране. Каким-то чудом беглецу удалось вырваться из окружения, упокоив не менее десятка нерасторопных мертвых тварей. Цепляясь за трухлявые надгробные памятники, он из последних сил захромал к открывшемуся невдалеке ветхому домишке.
Здание оказалось полуразрушенной кладбищенской часовней. Р«атульбо ворвался вовнутрь, захлопнул за собой двери и попытался подпереть их не вовремя подвернувшимся под ногу табуретом.»
— Это бесполезно, — услышал он вдруг старческий голос.
— Они сюда все равно не войдут.
— Кто ты? — Р«атульбо выставил табурет вперед на манер меча.»
— И что ты здесь, черт возьми, делаешь?
— Я отец Панфутий, — послышался ответ.
— Что ж до того, что я делаю — дык, живу я… — На кладбище!?
— А почему бы и нет? — пожал плечами святой отец. Наконец, воин смог его разглядеть — сморщенный старикан в ветхой рясе, семеня, приблизился к незваному гостю и с преданностью уставился на него.
— А как же… эти? — Толик недоуменно кивнул на входную дверь, из-за которой то и дело слышалось недовольное ворчание оставшихся с носом преследователей. Как и обещал отец Панфутий, ни один так и не попытался проникнуть внутрь храма, и это не могло не внушать оптимизма.
— «Эти» со временем тоже раскаются и придут к господу нашему. Все-все там будем. Ты, Толя, скажи лучше, с чем явился в мою скромную обитель.
— Вы, я вижу, святой человек, святой отец, — затараторил воитель.
— Явился я сразить в честном бою некроманта лютого, исчадие тьмы первородной, что породил богомерзких чудовищ, закрытых за дверью. Из самой деревни путь свой держу — отмстить басурману за поруганное пепелище; и да вернется все на круги своя и растворятся в господнем огне чудеса богохульные. Благословите мя, отче, на ратный подвиг!
— Красиво излагаешь, витязь. Небось, даже грамоте какой обучен?
— Я в царской армии в хоре служил, — замялся Р«атульбо, — но я и военному делу обучался… немного… Не подведу я, святой отец, Вашего доверия. Этот сукин сын невесту мою со свету сжил!»
Панфутий оглядел воинственного хориста с ног до головы, словно прицениваясь.
— Ты знаешь, — рек он, — ведь нет никакого некроманта. Когда наступило трудное для деревни Гадюкино время; когда я поселился на этом кладбище, потому что каждый божий день приходилось кого-нибудь отпевать; все свободное от похорон время я молился. Молился господу нашему, чтоб уберег он невинно убиенных сынов своих, чтоб вернул им несправедливо забранные жизни. И бог услышал меня — дал силу воскрешать из мертвых. Конечно, на первых порах не все выходило так гладко, как мне бы хотелось, и некоторые мертвецы восставали супротив своего создателя, но со временем я все освоил. Теперь, после непродолжительного инкубационного периода (три, девять, максимум сорок дней — в зависимости от предрасположенности организма), чада господни вновь возвращаются в лоно его живыми и здоровыми, как прежде. Воистину, на все воля господа нашего!… Во время самодовольной тирады душа славного рыцаря де ла Турге, королевского скомороха Р«атульбо, или сельского парня Толика пронеслась сквозь все девять кругов: начиная с ошеломленного недоверия, через любовь и ненависть, смятенье и обреченность, и, наконец, зависла над ледяной бездной. С рычанием дикого зверя он бросился на святого отца и впился когтями в морщинистое горло. За дверью воплю его вторили воскрешенные господом упыри. Покуда отчаявшийся убийца трепал блаженного некроманта, крушил его хрупким тельцем священную мебель — дверь храма содрогалась от страшных ударов снаружи.»
Но вот изломанная тряпичная фигурка замерла в нимбе из кровавых брызг, и над миром нависла звенящая тишина.
Страница 6 из 7
