Бабайка

Она посмотрела на сына. Тот спал, облокотившись головой об стекло.

— Хорошо. Держится.

— Почему она так резко разлюбила СВОЕГО сына? От мысли, что она бы с удовольствием избавилась о него, хоть на какое-то время, заставляла ее стыдить саму себя. Боже, как так можно?

Но с этим Марина ничего поделать не могла. Слишком сильно Митя ей напоминает Олега. Даже глаза у них похожи.

— Ну все, дорогая, мы вас ждем.

— Ага, все пап, давай. Через минут пятнадцать будем… — Усё. Конец связи.

— Ага.

Положив телефон обратно, она вновь, туго соображая, как и весь последний месяц, сосредоточилась на дороге. Все произошло, как в страшном сне, который хочется забыть, но никак не получается. А глядя лишний раз на Диму, все вспоминается с особой четкостью и со всеми подробностями.

Марина надеялась, что еще все образуется. Что жизнь может начаться с чистого листа.

Она сделает все необходимое для этого.

К дому своих родителей она приехала, как и обещала, минут через пятнадцать ( плюс, минус минут шесть, из-за плохой гравийки, ведущей к селу) и припарковавшись на обочине, вошла во двор, где все так изменилось с ещё детства.

Родители жили в двухэтажном кирпичном доме, который находился внутри креста из бетонных дорожек, вдоль которых росли мамины любимые георгины. По одной из таких тропинок шла Марина, а позади нее шагал ее сын, который в этом году должен пойти в школу. Женщина решила, что в последний месяц возьмется, пускай даже через силу, за подготовку сына умственно и морально к учебе. Из одежды, учебников и канцтоваров уже все куплено на городской распродаже. Спасибо страховке, за смерть Олега.

Во дворе их встретили родители. Зинаида Ивановна — грузная женщина, носящая легкие платья в цветочек, сначала утопила в своих анакондских объятиях дочь, потом любимого внука.

Петр Федорович докурил сигарету, сидя на ступеньках, и потушив ее ногой, встал, подзывая Митю к себе. Мальчик всегда любил деда больше всех ( ну после мамы с папой конечно) и души в нем не чаял, поэтому увидев дедушку, радостно смеясь, побежал к нему. Тот схватил его под подмышки и начал вертеть вокруг себя, имитируя звуки самолета.

— Ну все Петр, опусти Митеньку, а то у него и гляди голова закружиться.

— Сказала Зинаида Ивановна, уперев руки в боки. Потом повернулась к Марине, плача и смеясь одновременно. У нее начала потихоньку течь туш. Она так торопилась к приезду родных, что даже забыла снять бигуди.

Потом вновь обняла дочь. И они обе так стояли… плача.

Так собралась вся семья, (оставшаяся) радуясь встречи друг с другом, под полотном ясного августовского неба.

— Значит Мите через месяц в школу уже, да? — спросила у Марины мать, когда они сидели в беседке, на заднем дворе, с видом на лес по ту сторону поля, где вязы и березы с кустами так сильно теснились друг к другу, что сквозь них проглядывалась лишь тьма. Насколько помнила Марина, за лесом, уходившим оврагами и холмами на три километра вдаль, начинались непроходимые болота, все время окутанные туманом, от куда все время доносится чей-то леденящий кровь смех ( так, по крайней мере, ей в детстве рассказывали друзья, которым удалось там побывать).

— Да.

— Она отхлебнула чай из своей кружки. Дед с внуком, уже пообедав, ушли кормить кур. Марина подумала, чтобы налить себе еще, но разом передумала: — Мы подали документы еще в июле, когда… — Слова мигом заблокировались, не желая вырываться наружу: — … Олег был жив.

Мать взяла ее за руку, нежно проводя по ней своей морщинистой, но для Марины вечно нежной ладонью.

— Ну все, не надо.

— Успокаивала она дочь, хотя у самой на глазах вновь навернулись слезы.

— Я решила, что пока мы у вас, позанимаюсь с ним английским и математикой.

— Сквозь всхлипы сказала Марина.

— Господи, как-же быстро летит время. Вроде только недавно купала его голопупым в тазике. А сейчас все, уже… школьник.

— Да не говори. Не успеет пройти время, как с девочками начнет гулять.

— Угу… Из-за угла дома вышел Петр Федорович.

— Так, я не понял… Вы шо еще, не одеты?

Женщины посмотрели недоуменно друг на друга, потом вновь на мужчину, ходящего в одной майке и трусах.

— А ты куда намылился-то скажи?

Он упер руки в боки и с важным видом заговорил:

— Мы тут посовещались с Дмитрием Олеговичем и решили, что всей дружной семьей идем на речку.

— А, ну ради Бога, Хосподи.

— Потом Зинаида Иванова взглянула на дочь. У той лицо стало каменным, побелевшим.

— Пойдем доча, или ты не хочешь?

— Я … мы… да я только за обеими руками.

— Марина слово вышла из прострации и поднялась с сидения, улыбаясь во весь рот. Хотя Иван Федорович и знал, что улыбка эта совсем не искренняя ничего не сказал. Ей и так очень тяжело сейчас.