Бабайка

Тяжелое, хриплое дыхание обдувало ее теплом и невообразимой вонью, словно она побывала на болоте. Из тьмы головы вспыхнули две янтарные вспышки, слово фонари, похожие на глаза.

Рука с длиннющими пальцами опустилось ей на лицо.

Я должна проснуться. Мой сын… Спокойно. Спи. Это всего лишь детское воображение разыгралось.

Ты ведь признаешься себе, что тебе он не нужен.

Ты ведь хотела сдать его в детский дом? Терпела его ради Олега? А что теперь тебя держит?

Нет я люблю его!

Да ну, неужели? Так почему ты ни разу не до коснулась до него? Словно он электрический… Я… не знаю.

Спи.

Да.

Сплю.

Первое, что Марина увидела, проснувшись — белый потолок, с розовой люстрой в три лампочки.

Как давно она так себя хорошо не чувствовала? С тех пор… Да она просто отлично себя ощущала. Настроение было на высоте. Давно с Мариной такого не было. Словно все проблемы растворились и их никогда и не существовало.

Марина вытянулась во весь рост, размяв мышцы. В шее что-то щелкнуло.

Потом оглянулась.

Ею завладел леденящий кровь ужас, по сравнению с которым детские страхи казались просто пустышкой. Сердце подпрыгнуло к самому горлу. Глаза вылезли из орбит.

Вся спанья была в беспорядке: на ковре виднелись следы грязи, засохшие до тонкой, серой корочки, повсюду, даже на кровати, лежали ветки и листья, разлетавшимися по всей комнате, под порывом ветра, входящему в окно, раздувающем белые тюли. В складках одеяла находилась многочисленные колючки от хвои.

Она, автоматически, не глядя потянулась рукой к тому месту, где спал ее сын, уже заранее зная… Слишком поздно… нет нет нет нет нет НЕТ!… … что там никого не окажется.

Рука ничего не нащупала. Она посмотрела и увидела лишь смятое одеяло и коврик из хвои… Непоправимое… Не нет. Он вышел. Он просто вышел. Он уже проснулся и кормит с папой курочек ведь да, да это так конечно, господи… Но она знала, что это не так, да? Ты ведь сама этого хотела?

Своими воплями она подняла на ноги весь дом.

Родители быстро вышли из комнаты, недоуменно оглядываясь по сторонам, думая: кто может издавать такие ужасные крики.

В коридоре они встретили Марину, шатающуюся и рыдающую, что-то бубнящую.

Вся деревня поднялась на поиски пропавшего мальчика. Даже алкаш Петрович, у которого у самого был сын (тому правда уже около тридцати пяти) присоединился к остальным жителям, ищущих сына Марины.

В поисках учувствовала и окружная полиция, включая местного участкового, которого местные называли Алексеечем.

Марину увезли в ближайшую больницу на носилках, почти каждые два часа давая ей по малой дозе успокоительного.

У женщины была нескончаемая истерика. Она кидалась на всех, кто находился рядом с ней. Врачи, знавшие подробности всего произошедшего, успокаивали ее, говорили что ее сына скоро найдут, но та лишь орала на них, кусала пальцы, крича, что ее мальчика забрал какой-то бабай… или как-то так.

На третьи сутки, поиски перешли на болота, что находились за лесом. Землю укрывало полотно непроглядного тумана, напоминавшего воду, которая по колена скрывала ноги от взора. Дальше туман доходил до пояса. Где-то кричала птица… или это был смех?

Собаки нашли сильно разложившееся тело мальчика, в зарослях камыша чуть западнее выбранного курса. Но это был не Митя. Этот пролежал в трясине около двадцати лет, почти полостью покрывшись тиной.

Продвигаясь глубже, ступая по хлюпающим кочкам, поисковая группа обнаружила еще два нецелых детских скелета, которым годов было и того больше. Доктора сделали вывод, что этим останкам уже около пятидесяти лет.

Но Диму так и не нашли.

Марина пролежала в больнице полтора месяца, пройдя полный курс лечения без особых затруднений. Из-за глубокой депрессии и нарушенной психики врачи еще долго не хотели ее выпускать.

Из красивой молодой женщины, Марина Невенчаных превратилась в сорокалетнею старуху, у которой на голове появились первые седые волосы.

С родителями она с тех пор не связывалась вообще. Только знала, что отец повесился у себя в сарае, а мать переехала к сватам и теперь жила с ними.

Сама Марина тоже переехала в другой город, сняла уютную двухкомнатную квартиру в новом панельном доме и устроилась работать в адвокатской конторе.

Все вещи Мити она сдала в детский дом. Вспоминая сына Марина даже не хотела плакать. Неужели он ей действительно не был нужен? Может ОНО только сделало ей одолжение?

Все возможно.

Жизнь вроде-бы начала налаживаться.

Подруги, обеспокоенные ее замкнутостью, постоянно находили ей все новых и новых ухажеров. Но всех их она только и делала, что отшивала.

Она ни хочет повтора всего этого кошмара.

И больше не хотела детей. Да и никогда не хотела.