Девичья кровь с жабьим молоком

Когда ее злодеяния открылись, подручных княгини казнили, а ее саму — замуровали в подвале собственного замка, оставив лишь узкую щель, через которую подавали хлеб и воду. Стражник вздрагивал каждый раз, видя мелькавшие во мраке черные глаза, горевшие лихорадочным огнем и бледные руки, бравшие у него скудную пищу. За эти годы Эржебет не удостоила своих тюремщиков и парой слов, но ночами, совершая обход, стражники слышали, как Кровавая Графиня монотонно произносит непонятные слова, перемежая их истерическим смехом. Суеверные мадьяры и даже немцы крестились и шептали молитвы, прося защиты небес от темных сил.

Коридор уперся в тупик — некогда тут была массивная дубовая дверь, но после суда над Батори ее сняли с петель, а дверной проем заложили кирпичной кладкой. Из щели веяло сыростью и холодом, но было и еще что-то — какой-то новый, непонятный, но невыразимо мерзкий запах. Янош поставил поднос на землю и негромко позвал.

— Ваша светлость? Графиня вы не спите?

Он до боли в глазах вглядывался в кромешный мрак, испытывая сильное желание поставить хлеб с водой в щель и удрать наверх — к теплой караульной, обильной снеди и подогретому вину. Но начальник стражи герр Манфред потребует с него отчета о состоянии графини — хотя бы уверения, что она еще жива. Хотя Батори и приговорена к вечному заточению, у нее остались влиятельные родственники и еще более влиятельные враги, не простившие бы недосмотра за знатной узницей — Ваша светлость, это Янош, — продолжал стражник, — я принес поесть.

Странный звук послышался в глубине подземелья — будто что-то прошлепало по мокрым камням. И тут волосы зашевелились на голове у Яноша — во мраке послышался всхлип, перешедший в отрывистый смешок. И вновь воцарилась тишина — только где-то вдалеке было слышно, как капает вода. Смрад стал еще сильнее.

— Графиня, — Янош из последних сил боролся с желанием бросить поднос и убежать, — ва… Безумный смех ударил ему по ушам и что-то белое зашевелилось во мраке. Парализованный страхом венгр смотрел, как из темноты, словно в кошмарном сне выплывает лицо — знакомое, но в то же время странно искаженное. Янош видел выпученные глаза на скользкой, болезненно-бледной коже, столь же выпученные ноздри, ощерившийся в безобразной улыбке толстогубый рот. Что-то влажно шлепнулось рядом с камнем и Янош, скосив глаза, увидел, как к кувшину с водой тянется пятнистая лапа с перепонками меж коротких пальцев. Заорав от ужаса, Янош метнулся вверх по лестнице. Вслед ему несся зловещий хохот, переходящий в утробное кваканье.

Спустя несколько часов вниз по лестнице прогрохотал сапогами отряд стражи, сопровождаемый монахом в черной рясе. Высохшие от старости пальцы нервно перебирали святые четки, губы чуть слышно шептали молитвы.

— Ломайте, — хмуро бросил высокий рыжеволосый Манфред, указывая на кирпичную кладку. Трое венгров, с кузнечными молотами в руках, осторожно подошли к двери. Остальные солдаты стали полукругом, держа мушкеты наготове — Янош сказал достаточно, чтобы ожидать появления чего угодно. Послышался глухой удар о стену, поднялась пыль.

— Дьявол, живший в графине, вырвался наружу, — негромко сказал немцу священник, — Дьявол, ради которого она совершала все свои злодейства.

— Сейчас мы проверим, по вкусу ли дьяволу добрый свинец, — сквозь зубы произнес командир наемников, — кончайте уже!

С грохотом обвалилась стена и стражники ворвались внутрь темницы Батори, освещая ее факелами. Глаза их расширились, несколько человек перекрестилось, а монах забормотал молитву от дьявольского наущения.

Стены, пол и даже потолок покрывала черная вонючая слизь, студенистыми грудами колыхавшаяся на полу. Эта же слизь покрывала неприметное ложе в углу комнаты и лежавшую на нем фигуру, сохранившую остатки дорогого платья. Обтянутый высохшей кожей череп насмешливо скалил зубы. Ноги трупа были непристойно раскинуты и меж ними зияла огромная дыра, истекавшая багровой влагой.

— Что за… — Манфред обернулся к священнику, — брат Габор, что все это значит?

— На допросе Чейтская Тварь сказала, — произнес побледневший монах, — что убивала девушек ради «рождения самой себя из себя же»… Оглушительный рев, полный смертельной злобы и ярости прервал монаха, когда из мрака выросла огромная белая туша. В свете факелов блеснули выпученные глаза, распахнулась жуткая пасть, в которой блеснули острые зубы. Послышалась разнобойная стрельба, полные ужаса крики, заглушаемые утробным квакающим ревом и мерзким чавканьем.

Когда в замок прибыли королевские стражники они нашли в подземелье только застывший в непристойной позе на кровати труп графини. Больше в замке никого не было — ни живых, ни мертвых. Пол и стены покрывала слизь, следы которой выходили из подземелья и поднимались вверх по лестнице. Их находили и в самом замке и в саду и на опушке близлежащего леса, но в темноте никто не смел пойти по следам.