Кресты

Машка наслаждалась ароматами сандала и лакричника, а я тупо вылавливала кусочки ананаса и папайи. Потом проглотили по таблетке назепама и рухнули в постель.

Так получилось, что на околице нашего села с поэтическим названием «Кресты» какими-то идиотами было выстроено несколько четырехэтажных домов, и сейчас жители могли наслаждаться с балконов идущей фиг знает, куда, бесконечной дорогой да выжженными травами летом и ослепительным полотном снега зимой, раскинувшимися по обе её стороны. Пускали было там маршрутку, да отменили — невыгодно. Жутковато было редким путникам — многие дома стояли брошенными, заколоченными, с покосившимися крышами.

В деревне этой я бы померла с тоски, если бы не подружилась с Машкой. Она старше меня на четыре года, даже замужем побывала, от мужа ей и достались эта квартира и магазинчик небольшой.

Придурок Генрих прошлым летом уговорил маму взять в кредит тачку, а мамина работа неожиданно накрылась медным тазом. Вот и сдали в аренду нашу городскую квартиру. Ладно, мама хорошо шьет, есть постоянные заказчицы, только приходится в город часто ездить, да в деревне рядом нашлась одна ненормальная — той понадобилось с одних детей на других перешивать, вот мама и мотается в это Олесково по жуткой дороге. На ребятишек мерить да подгонять удобнее там, на месте, тем более у хозяйки машина есть швейная, старинная какая-то. То ли «Зингер», то ли «Фингер».

В «Крестах» у Генриха жила теща, выжившая из ума старушенция, смерти которой он ждал с большой надеждой. Жену, видать, тоже уморил, беднягу. Вот к этой тещё мы все и въехали временно, чтобы потом дом продать и в город вернуться. Генрих радостно рассказывал, что название села пошло от кладбища, которое было в какие-то давние времена на этом самом месте. И вообще это не село, а какое-то ПГТ. Один хрен, деревня. Держится пока засчет карьеров, а кончится весь этот рабский труд, что тогда?

Во всех остальных селах найдется не более десяти заселенных домов. Какой лешак их там держит? И че люди не уезжают? Говорят, одна старуха спецом живет в своей развалюхе, потому что кладбище близко. И ходит туда каждый день. А порет такую чушь, просто жуть! Типа того, что хорошо, все рядом, к ней-то прийти на могилку будет некому, так она сама будет дом навещать после смерти. Охренеть, не встать. Как представила, что покойники в саванах по деревням бродят, на завалинках сидят да в домах скрипят рассохшимися половицами… Блин.

Поделилась с Машкой. У той дуры глаза сверкнули:

— Катька… Слууушай. А вдруг эта убийца не человек?

— Типа как это?

— Ну, вот такой же одинокий, брошенный всеми покойник. Скушно ему лежать во сырой земле, тьфу, ей то есть, вот она и мотается по дороге вдоль деревень… — А почему к нам не заходит в поселок?

— Устает, наверное… Я повертела пальцем у виска, и мы долго ржали, как дикие лошади. Потом разом замолчали. А ведь не так уж и смешно. Раз ходит убийца эта по дорогам… В другой бы раз мы на танцы пошли — там можно потусоваться, даже травку покурить, так, побаловаться, ничего серьезного, ну и парней наклеить, и все такое… А щас неохота из дому нос высовывать, да и пропавшая мама покоя не дает. Я снова расквасилась, Машка кинулась утешать.

Ну, до чего вредная у меня подруга, не дает по утрам выспаться, вот и седня трясла меня так, что чуть мозги не вылетели.

— Катька, ты, послушай, Катька! Что по радио передают!

Женщина рассказывала… Так уж получилось, что нужно было ей добраться до своей тетки, что живет в одном из заброшенных сел. Страшновато, но куда деваться? И как назло никаких попутчиков. В общем, когда увидела на дороге медленно идущую путницу, невольно обрадовалась. Разговорились, ну и пошли рядышком — все веселее.

— А потом она мне попить предложила, что-то типа минералки в темной бутылке, в горле пересохло, я согласилась сделать пару глотков, но поскользнулась и бутылка выпала, а вода вытекла на дорогу красным ручейком. Видимо что-то клубничное или клюквенное, я подумала. А попутчица вдруг злобно глянула на меня, рукой замахнулась, и мне в руке этой меч почудился. Думаю, сейчас меня по горлу полоснет. Я закричала, попыталась бежать, она схватила меня за куртку, но тут из-за поворота появилась машина, сверкнули огни, и я бросилась наперерез, те притормозили, посадили меня. А попутчицы уже не было нигде видно — не поняла, куда она исчезла. Только помню, что на ней куртка меховая была, из крашеной норки, фиолетовая, вязаная шапочка, из этих модных сейчас, да брюки добротные, и сапожки черные. Возраст? Не поняла я, голос очень молоденький, а лицо она прятала.

Машка, внимательно глядя на меня, щелкнула тумблером радиоприемника. Стало невыносимо тихо. Я зажала уши. Что за чушь? И вспомнила, когда к Машке собиралась, свитер мамин надеть решила. Помню, что мамина шуба, норковая, длинная, в пол, серо-голубого цвета висела на плечиках, обдавая шкаф тонким ароматом духов, а фиолетовой куртки не было.