Раз плюнуть

ррраааа! За Родину! За Стааа… Schonungslos vorgehen! Пленных не брать! Вперёд! Vorwarts! Батюшки, как больно, как печёт, уберите от меня, аааа… Soldaten! Братцы, горим! Вылазь, братцы! Ich verwunde! Стреляй его, падлу! Уррраа! Nicht shießen! Nicht shießen! Прощайте, товарищи, умираю, но не сдаюсь! Темно, дайте свет, дайте свет, о, мои глаза! Oh, Mein Gott! А-а-а! Помогите, кто-нибудь, на помощь! Sanitater, zu Hilfe! А-а-а… ААА!» Боль, жуткая запредельная боль, безысходность, тоска, СМЕРТЬ — вот что было в этом сонме. Игоря задавило криком, окунуло в грязь, расплющило воем падающей мины, оглушило взрывом. Это его разрывало очередью крупнокалиберного пулемёта, это ему отрывало по локоть руки, давил гусеницами танк, его насаживали на штык и дырявили пулями. И БОЛЬ. Всепожирающая и всепоглощающая, вечная, растянутая на десятки лет, намного, намного хуже телесной. Что по сравнению с ней боль в раненом животе, когда умирать приходится не день и не два и помощи ждать неоткуда?! Что по сравнению с ней боль в полуоторванных ногах, которые клюёт ворон, а сил нет даже рукой махнуть?! Что по сравнению с ней боль в раздавленной груди, когда сам на дне заваленного окопа и знаешь, что никто на помощь не придёт, потому что и некому?! Крохи!

Эта боль струилась из пустых глазниц мертвецов, скребущих в окна, толпящихся на капоте, облепивших крышу. Она была повсюду, и вся она предназначалась Игорю.

«Помоги! — приходило вместе с болью.»

— Hilfe! Ради всего святого, спаси! Rette mich!«Как? Чем? Как я могу вас спасти? Что мне сделать?! Что?! — кричал он, а из глаз лились слёзы ужаса и боли, жалости и отчаяния.»

Спаси! Schmeryhaft! Больно! Hilfe! Помоги! По… хо… ро… ни… Крики отчаяния и боли сменились общим воплем безысходности. И это было последней каплей, доконавшей Игоря. Его многострадальные нервы не выдержали — и он провалился в спасительную черноту.

Он лежит на чём-то мягком, укрыт чем-то тёплым. Холодный мокрый снег падает на лицо. Мягкие руки гладят его голову, убирают налипшие волосы. Он хочет оттолкнуть их, но в его руках слабость, во всём теле слабость, словно всю ночь таскал мешки с цементом.

Игорь с неимоверным трудом открыл глаза. Над головой — серое зимнее небо. Вот появилась разлапистая снежинка, зацепилась за ресницу, машет ручонками, приветствует. Вот появилась красивая, но загрубевшая ладошка, провела мягкой тряпкой по лбу, смахнула налипший снег.

А представь, каково нам? — со скрытой болью говорит женщина, на чьих коленях лежит его голова.

— Тебе ещё повезло. Ты остался в своём уме. («Откуда ты знаешь?» — хочет он спросить и не спрашивает. Какой смысл в вопросах? После всего произошедшего и происходящего сейчас он не знает, что ему сейчас больше всего хочется — плакать или смеяться.) А половина наших… не живут уже, а существуют.

Кто они? — хрипло спрашивает он.

Девушка догадывается, о ком спрашивает Игорь. Молчит несколько мгновений.

В сорок третьем здесь была большая битва. Русские победили. Но наступление было таким быстрым, что павших не всех придали земле. Что там! Тяжелораненых — и тех бросили. Немцы, русские. Они долго умирали здесь. Днями. Пока их не убивали бродячие псы или боль. Их не отпели, не простили. Забыли… Такое здесь каждый вечер, ночь. Лишь стемнеет — ищут живых. Они покоя хотят, боль утихомирить. Пытались поначалу помочь — они нас с ума сводили. Теперь же только весной и осенью хороним. Как кости выкопаем — хороним. Ещё на одного меньше станет… А ты нам помог. Сильно помог. Смотри, — она приподняла его голову.

Вокруг его машины высились груды костей. Человеческих. Черепа, грудные клетки, ступни, кисти. Кости валялись даже на крыше. Истлевшие гимнастёрки и чёрные мундиры эсэсовцев, ржавые каски и останки автоматов. Двое молодых, но уже седых усачей аккуратно брали кости и складывали их на подводу. Мальчишка с глазами старика сдерживал прядущую ушами лошадь.

Игорь чувствовал, что силы потихоньку возвращаются к нему. Он уже смог опереться на руку и взглянуть на собеседницу. Девушка (дочка?) смущённо откинула чёрно-серебристые локоны за спину, посмотрела в глаза ему печально.

Ты извини тато. Мы только внутри спасаемся. За ограду они не проходят. Тато троих детишек уже похоронил, мать.

Зачем?

Она, нахмурившись, отвернулась.

Зачем вы всё ещё здесь? Почему не уехали?

Дедушка мой где-то тут, отец тато… Мы должны его похоронить.

Сумасшедшие! — он застонал, схватился руками за голову, — Боже мой, какие вы все тут сумасшедшие! А пригласить священника, окропить святой водой — нет? Не пробовали?

Она посмотрела на него так, что все вопросы так и застряли в горле. Конечно, пробовали.

Хутор, который ты проезжал. Посёлок лесозаготовщиков. Они пустые. Люди ушли отсюда. Мы остались. Мы должны их похоронить, понимаешь? Просто должны.

Игорь кивнул. Спорить не хотелось, да и не было повода.