Амнистер посмотрел на часы. До полуночи оставалось полчаса…
Добавить в моё избранное
20 мин, 20 сек 14259
Нет-нет-нет!
— За что?! Мы здесь по праву! Это шедевр!
— Мы так молоды, нам всего три дня! Нас ещё никто не видел!
— Он не умеет по-другому, — тихо сказала Ди.
— Мне жаль.
«Мне жаль»! Ему показалось, что это было сказано не хнычущим подружкам.
Амнистер зачем-то закрыл глаза и резко нажал на спуск.
Причитания оборвались, только звон в голове не утихал.
Внезапно он почувствовал, что на лицо упала тёплая капля, затем другая.
Кровь?
На мгновение дверь в тополиное лето приоткрылась, он услышал весёлый голос Ди: «Дождь пошёл. А мы с тобой, растяпы, опять зонтик забыли!» И после этого дверь захлопнулась навсегда.
Амнистер снял очки, вытер об полу куртки, аккуратно уложил их в карман.
Дождь усиливался.
Он с силой провёл ладонью по мокрому лицу, будто желая смыть его полностью.
Единицы топтались поодаль, по-прежнему не решаясь подойти. И правильно делали. Сейчас ему хотелось смести с лица земли всё к чёртовой матери, не разбирая, кто прав, кто виноват.
Шум в голове усилился и видоизменился. Теперь это было завывание голодного зверя, вышедшего на охоту. Амнистер с усилием включился в окружающую действительность и понял, что вой доносится извне.
Из-за небоскрёбов поэм показался гигантский вращающийся винт. Через несколько мгновений над крышами показалась и вся машина.
Это был геликоптер из ада — багрово-чёрный, с зияющим акульим оскалом на фюзеляже, с пылающими смертельными лопастями, готовыми перемолоть в прах всё на своём пути.
Амнистер увидел, как слетаются отовсюду бледные призрачные десятки, сотни и тысячи, аннигилированные им за долгие годы. Привидения подлетали к вращающемуся кругу и сливались с ним. С каждой прибывающей погибшей душой инфернальная машина становилась мощней и чудовищней.
Геликоптер явился за ним, это Амнистер понял сразу. В ответ он оскалился, не менее яростно, чем акула на фюзеляже, и почти с восторгом сказал:
— Ну до чего вовремя!
Он сорвал с пояса последнюю оставшуюся гранату, кулаком забил её в дуло аннигилятора и, опустившись на одно колено, с невероятным наслаждением выстрелил в сторону надвигающегося монстра.
Корпус геликоптера разнесло в клочья. Бесформенные обломки, как хищные птицы, полетели в разные стороны. Амнистер торжествующе захохотал.
Но проклятый пылающий круг, упавший на землю, не рассыпался, как ему было положено, а остался невредимым и, сильно накренившись, надвигался на Амнистера.
Он попытался выстрелить из аннигилятора, но безотказное до этого момента оружие вдруг оказалось бесполезной пластмассовой пукалкой. Амнистер в бешенстве отбросил аннигилятор в сторону.
Воздушной волной его сбило с ног и швырнуло на землю. Что-то острое впилось в спину, жар опалил кожу. Когда вой стал непереносимым, а лопасти уже вспахивали асфальт в десятке метров от Амнистера, из его охрипшего горла сам по себе вдруг вырвался отчаянный крик, древние слова, пришедшие из глубины веков:
— Или, Или! Лама савахфани?
… Ставили, ставили когда-то десятки этому тексту, и резал эти десятки Амнистер, и поднимал на копьё, и шкуру с них сдирал с живых… И всё застыло как в стоп-кадре.
Тучи раздвинулись.
Небесный сварщик приподнял маску. Раскатисто громыхнуло:
— Всем ша!
Ша! — закончился дождь, будто и не начинался.
Ша! — рассыпалось колесо на мириады угасающих искр.
Ша! — вознеслись призраки в небытие, откуда были призваны чьим-то оскорблённым сердцем.
Амнистер лежал на спине и наблюдал, как закрывается просвет в небе. Прежде чем рана затянулась, он ещё успел увидеть чёрный бархат космоса, расшитый созвездиями параллельных миров. Потом облака сомкнулись, небо затянулось низким белесым туманом, а когда туман рассеялся, это было уже не небо, а потолок его квартиры.
Кряхтя и морщась, он встал. Здесь же, в коридоре, снял с себя грязную одежду, сбросив её на пол. Поднимать её Амнистер не стал, а поднял только аннигилятор, валявшийся у входа, чтобы повесить его на гвоздь в кладовку.
Из прихожей он направился сразу в спальню.
Спать, спать, спать.
По-хорошему, надо было бы принять душ, но Амнистер решил, что и так сойдёт.
Приложение 1. Высокохудожественные стихи.
однажды в чудесную летнюю пору амнистер пошёл погулять в леспромхоз глядит лесоруб сочиняет поэму десяточек подлых срубил уже воз достал тут амнистер свой верный манлихер прицелился метко и в центр шмальнул летят по бескрайнему небу десятки поэт же к землице надёжной прильнул борец за правдивость к нему подгребает и ногу в кирзе ставит прямо на грудь ну что рифмоплёт ты реально напутал давай же и мне сочини что-нибудь да я тут случайно да я тут проездом напрасно поэт амфибрахий шептал амнистер послушал-послушал да сплюнул примкнул единицу и в сердце вогнал закат обагрился ромашки увяли над просекой громко кружит вороньё в погоне за славою будь осторожен ведь с первого акта висит тут ружьё — Песня Джонни Кэша, взятая эпиграфом к этому рассказу, звучит в фильме «Девушка моего лучшего друга» с 74:30 по 75:55.
— За что?! Мы здесь по праву! Это шедевр!
— Мы так молоды, нам всего три дня! Нас ещё никто не видел!
— Он не умеет по-другому, — тихо сказала Ди.
— Мне жаль.
«Мне жаль»! Ему показалось, что это было сказано не хнычущим подружкам.
Амнистер зачем-то закрыл глаза и резко нажал на спуск.
Причитания оборвались, только звон в голове не утихал.
Внезапно он почувствовал, что на лицо упала тёплая капля, затем другая.
Кровь?
На мгновение дверь в тополиное лето приоткрылась, он услышал весёлый голос Ди: «Дождь пошёл. А мы с тобой, растяпы, опять зонтик забыли!» И после этого дверь захлопнулась навсегда.
Амнистер снял очки, вытер об полу куртки, аккуратно уложил их в карман.
Дождь усиливался.
Он с силой провёл ладонью по мокрому лицу, будто желая смыть его полностью.
Единицы топтались поодаль, по-прежнему не решаясь подойти. И правильно делали. Сейчас ему хотелось смести с лица земли всё к чёртовой матери, не разбирая, кто прав, кто виноват.
Шум в голове усилился и видоизменился. Теперь это было завывание голодного зверя, вышедшего на охоту. Амнистер с усилием включился в окружающую действительность и понял, что вой доносится извне.
Из-за небоскрёбов поэм показался гигантский вращающийся винт. Через несколько мгновений над крышами показалась и вся машина.
Это был геликоптер из ада — багрово-чёрный, с зияющим акульим оскалом на фюзеляже, с пылающими смертельными лопастями, готовыми перемолоть в прах всё на своём пути.
Амнистер увидел, как слетаются отовсюду бледные призрачные десятки, сотни и тысячи, аннигилированные им за долгие годы. Привидения подлетали к вращающемуся кругу и сливались с ним. С каждой прибывающей погибшей душой инфернальная машина становилась мощней и чудовищней.
Геликоптер явился за ним, это Амнистер понял сразу. В ответ он оскалился, не менее яростно, чем акула на фюзеляже, и почти с восторгом сказал:
— Ну до чего вовремя!
Он сорвал с пояса последнюю оставшуюся гранату, кулаком забил её в дуло аннигилятора и, опустившись на одно колено, с невероятным наслаждением выстрелил в сторону надвигающегося монстра.
Корпус геликоптера разнесло в клочья. Бесформенные обломки, как хищные птицы, полетели в разные стороны. Амнистер торжествующе захохотал.
Но проклятый пылающий круг, упавший на землю, не рассыпался, как ему было положено, а остался невредимым и, сильно накренившись, надвигался на Амнистера.
Он попытался выстрелить из аннигилятора, но безотказное до этого момента оружие вдруг оказалось бесполезной пластмассовой пукалкой. Амнистер в бешенстве отбросил аннигилятор в сторону.
Воздушной волной его сбило с ног и швырнуло на землю. Что-то острое впилось в спину, жар опалил кожу. Когда вой стал непереносимым, а лопасти уже вспахивали асфальт в десятке метров от Амнистера, из его охрипшего горла сам по себе вдруг вырвался отчаянный крик, древние слова, пришедшие из глубины веков:
— Или, Или! Лама савахфани?
… Ставили, ставили когда-то десятки этому тексту, и резал эти десятки Амнистер, и поднимал на копьё, и шкуру с них сдирал с живых… И всё застыло как в стоп-кадре.
Тучи раздвинулись.
Небесный сварщик приподнял маску. Раскатисто громыхнуло:
— Всем ша!
Ша! — закончился дождь, будто и не начинался.
Ша! — рассыпалось колесо на мириады угасающих искр.
Ша! — вознеслись призраки в небытие, откуда были призваны чьим-то оскорблённым сердцем.
Амнистер лежал на спине и наблюдал, как закрывается просвет в небе. Прежде чем рана затянулась, он ещё успел увидеть чёрный бархат космоса, расшитый созвездиями параллельных миров. Потом облака сомкнулись, небо затянулось низким белесым туманом, а когда туман рассеялся, это было уже не небо, а потолок его квартиры.
Кряхтя и морщась, он встал. Здесь же, в коридоре, снял с себя грязную одежду, сбросив её на пол. Поднимать её Амнистер не стал, а поднял только аннигилятор, валявшийся у входа, чтобы повесить его на гвоздь в кладовку.
Из прихожей он направился сразу в спальню.
Спать, спать, спать.
По-хорошему, надо было бы принять душ, но Амнистер решил, что и так сойдёт.
Приложение 1. Высокохудожественные стихи.
однажды в чудесную летнюю пору амнистер пошёл погулять в леспромхоз глядит лесоруб сочиняет поэму десяточек подлых срубил уже воз достал тут амнистер свой верный манлихер прицелился метко и в центр шмальнул летят по бескрайнему небу десятки поэт же к землице надёжной прильнул борец за правдивость к нему подгребает и ногу в кирзе ставит прямо на грудь ну что рифмоплёт ты реально напутал давай же и мне сочини что-нибудь да я тут случайно да я тут проездом напрасно поэт амфибрахий шептал амнистер послушал-послушал да сплюнул примкнул единицу и в сердце вогнал закат обагрился ромашки увяли над просекой громко кружит вороньё в погоне за славою будь осторожен ведь с первого акта висит тут ружьё — Песня Джонни Кэша, взятая эпиграфом к этому рассказу, звучит в фильме «Девушка моего лучшего друга» с 74:30 по 75:55.
Страница 6 из 7
