Полночь Амнистера

Он выкурил три сигареты подряд, оттягивая этот момент, но едва тронулся с места, ноги сами понесли его в самый дальний уголок квартала.

На это стихотворение он набрёл давным-давно и совершенно случайно. Делать ему тут было нечего. Около дюжины единиц окружали одну-единственную десятку — белую овцу среди чёрных пантер. В таких случаях Амнистер проходил мимо, неохота было связываться с мелкой сошкой. Так он и сделал. В первый раз. И во второй, и в третий, и в десятый. А потом… Ясного понимания, зачем он заглянул внутрь текста, не было и теперь. Наверное, из-за того, что строки были сложены, как казалось на первый взгляд, в хаотическом порядке, и вроде бы даже не касались друг друга, и, тем не менее, причудливая конструкция не разваливалась и существовала как ни в чём не бывало. Позже ему даже начало казаться, что он видит в этом хаосе какую-то стройную систему, смысл которой, впрочем, постоянно ускользал, едва лишь он начинал вглядываться пристальней.

… Тогда Амнистер сделал шаг внутрь и увидел, что вечное тополиное лето заметает улицы старого города. Он брёл под шелест листвы по набережной узкого канала, по продольному лабиринту нагретых плит, ни о чём не жалея и никуда не торопясь. Белые хлопья парили в небе и, кружась, опускались на переливчатую серебристо-оливковую водную поверхность, покрывали непоседливый блеск пуховым покрывалом. Кто-то, тоже никуда не спеша, шёл рядом, невесомо прикасаясь к его руке, и смеялся лёгким прозрачным смехом. Было абсолютно ясно, что жить можно только так, и если у тебя не было этого бликующего солнца на тёмной воде, то всё сложилось неправильно, и произошла нелепая ошибка, а счастье всё ещё близко, надо только уйти с привычного пути, свернуть в другой переулок, чтобы, наконец, выйти на набережную и встретиться там с кем-то… Амнистер напряг все силы, сделал шаг назад и вынырнул из ослепляющего солнечного морока в привычный лилово-серый полусумрак Самиздата. Ошалело поводя глазами, он вцепился в аннигилятор, чтобы решить проблему единственным известным ему способом, но тут десятка сказала:

— Какой-то ты взъерошенный… как подравшийся воробей.

— Я лысый! — рявкнул он, всё ещё хватая воздух ртом.

— Внутри, — уточнила она.

— Ты внутри взъерошенный.

— И засмеялась.

Внезапно он узнал этот смех, и аннигилятор опустился сам собой.

С тех пор он приходил сюда каждый раз.

Не узнавал себя, но приходил. Потом он даже не мог подробно вспомнить, о чём они разговаривали. Ди — десятка сказала, что её зовут Ди, и он не стал возражать против этой странной идеи — что-то спрашивала и внимательно выслушивала ответы, как будто ей было важно их знать. Иногда она снова спрашивала — про то же самое, но другими словами. Амнистер ловил звук её голоса и попутно размышлял, догадывается ли Ди, как нестерпимо ему хочется аннигилировать её, и если да, то почему так беззаботна и весела.

Единицы держались в стороне во время его визитов. Только укоризненно взирали на него издалека. Ему было их жаль, но для себя он решил, что это у него вроде как болезнь. Сейчас он болен, тяжело болен, и, скорей всего бредит, но потом найдёт лекарство, вылечится, и всё вернётся на круги своя.

Если смотреть правде в глаза, лекарство не надо было искать. Оно было ему известно и находилось сейчас за правым плечом. Но каждый раз он откладывал развязку на потом.

Амнистер вышел из-за поворота и замер. Рядом с Ди ошивались ещё три новоприбывшие десятки. Все четверо оживлённо щебетали, и она смеялась с ними вместе. Свой лёгкий смех, это чудо из чудес, она готова была подарить первому встречному.

Троим первым встречным. Теперь их четверо. Слишком много, чтобы он мог это выдержать.

В голове снова появился знакомый звон. Видит бог, он держался, сколько мог. Пора было покончить с наваждением.

Амнистер медленно расстегнул нагрудный карман, достал и надел тёмные очки.

Новенькие уставились на него с весёлым любопытством, с каким совсем маленькие дети в зоопарке обычно рассматривают носорога.

— Это кто?

Кривая ухмылочка сама собой вползла на его лицо.

— Это… — Ди взглянула на него, перестала улыбаться и замешкалась с ответом.

Он ждал, а шум пульсировал всё сильнее.

— Это Амнистер, — наконец произнесла она.

Десятки продолжали разглядывать его. Веселье постепенно покидало их.

— Он странный… — с сомнением протянула одна из них.

— Что он тут вообще делает?

Амнистер усмехнулся.

— Да, скажи им, милая, что я тут делаю?

Он знал, что никто сейчас не может увидеть его глаз, защищённых зеркальным стеклом, но было навязчивое ощущение, что для Ди этой преграды не существует.

— Думаю, Амнистер пришёл аннигилировать нас, — спокойно сказала Ди.

Десятки замерли и переглянулись.

— «Аннигилировать» — в смысле? В смысле… ой! Ой!