Амнистер посмотрел на часы. До полуночи оставалось полчаса…
Добавить в моё избранное
20 мин, 20 сек 14257
И тогда благодарные за правду писатели воздвигнут ему памятник. На главной странице. Он будет стоять на высоком постаменте из цельного куска гранита, бронзовый, величественный, со взором, сурово устремлённым вдаль, с закинутым за спину аннигилятором, на руках у него будет спасённая единичка, обнимающая его за шею. А под ногами будут вечно корчиться поверженные покорёженные десятки.
Глаза Амнистера затуманились. Вот ради чего он работает. Ради порядка во всём мире. Ради того, чтобы настоящие оценки могли спокойно жить, не боясь, что их затопчут стада самодовольных и лживых десяток.
— Всё будет хорошо! — подмигнул он единичкам.
Те смотрели на него и ничего не говорили. Единицы вообще были скромны и молчаливы. Дешёвая самореклама ничуть не прельщала их. Никто не сообщал в комментариях, что не спал всю ночь, поскольку шквал отвращения захлестнул его с ног до головы. Они появлялись молча, как полевые цветы, бескорыстно дарящие каждому свою естественную красоту. Лишь изредка, безо всякой суеты и многословия звучало лаконичное и анонимное «В топку!», и вновь воцарялось благодатное молчание.
— Всё будет хорошо, — повторил Амнистер, ласково потрепал остроконечные макушки и встал. Перерыв был закончен, надо было двигаться дальше.
Единицы махали ему вслед.
В квартале постмодернизма он потратил первую гранату. По-глупому, в сущности, потратил. Не стоило так заводиться.
Возле входа в один из новых рассказов как стадо баранов столпились десятки. Они оживлённо блеяли про многослойность текста, карнавал концепций, жонглирование образами и через слово поминали какой-то «внутренний Китай». Всякие там карнавалы концепций и жонглирование образами Амнистер переводил как «ничего святого».
Растолкав толпу, он открыл дверь и заглянул внутрь.
— Самим-то не стыдно? — сказал он, вновь закрывая дверь.
— Столпились возле какой-то графоманской муры!
Одна из десяток, в берете, с трубкой в руках, смерила его надменным взглядом.
— Как я погляжу, вся глубина гениальной парадигмы большого художника осталась вами незамеченной, мой невежественный друг.
Амнистер помолчал, поиграл желваками, затем сказал:
— А вот за парадигму ответишь.
— И снял с плеча аннигилятор.
— К чему такие крайности! Мы же интеллигентные люди! — вскричала беретистая десятка и начала тихонечко пятиться задом.
— Интеллигентные люди всякую фигнатень не хвалят, — веско сказал Амнистер.
— Интеллигентные люди Пушкина хвалят.
— Господи, да при чём здесь… Амнистер лязгнул затвором.
На самом деле так можно было бы и не делать. Никакого практического смысла этот жест не имел. Аннигилятором можно было пользоваться совершенно бесшумно и совершенно по-другому. Но Амнистеру нравилось — и само движение, и звук, его сопровождающий.
— Да-да, конечно… Александр Сергеевич, а как же! Солнце русской поэзии! И луна русской поэзии тоже, — поспешно добавила десятка, продолжая пятиться.
— А вот и нет, — злорадно сообщил Амнистер.
— Луна русской поэзии — Лермонтов.
Амнистер стал поднимать аннигилятор.
— Шухер, чуваки! — заголосила вдруг десятка, роняя трубку.
— Сваливаем, в натуре!
И они действительно свалили. В мгновение ока вся компания пропихнулась в начало рассказа и забаррикадировалась изнутри.
Амнистер постучал в дверь прикладом.
— Кто там?
— Сто грамм!
— Это вес вашего мозга? — дрожащим голосом осведомились из-за двери.
— Извините, у нас брейн-контроль.
— Я сейчас покажу кому-то брейн-контроль, — пообещал Амнистер.
Он поднёс аннигилятор к стене и стал тщательно водить дулом по строчкам. Вначале текст казался цельным и непробиваемым, но через некоторое время было обнаружено слабое место. Аннигилятор высветил щель: автор всё-таки прокололся и трижды в одном коротком абзаце использовал слово «который». Амнистер выстрелил в найденную брешь. Строки дрогнули, начали изгибаться и плавиться, образуя отверстие. Просунув в дыру ствол и используя его как рычаг, он выломал сначала несколько предложений, а потом и весь абзац.
Изнутри послышались крики ужаса.
— То-то же! — Амнистер ухмыльнулся и метнул в дыру гранату.
— Получи, постмодернист, гранату от полночного бойца!
Этим можно было уничтожить всю авторскую страницу, но стены рассказа оказались прочными. Они только содрогнулись от взрыва, едва заметно выгнувшись наружу.
Зато стало тихо. Амнистер не стал заглядывать внутрь. Ничего нового он бы там не увидел.
Потом он прошёлся по прозаикам и юмористам, посетил детективщиков и философов, зачистил детский квартал — где был очень, очень осторожен.
Перед поэтическими полями Амнистер постоял, раздумывая, стоит ли туда идти. Какое-то нехорошее предчувствие тяготило его.
Глаза Амнистера затуманились. Вот ради чего он работает. Ради порядка во всём мире. Ради того, чтобы настоящие оценки могли спокойно жить, не боясь, что их затопчут стада самодовольных и лживых десяток.
— Всё будет хорошо! — подмигнул он единичкам.
Те смотрели на него и ничего не говорили. Единицы вообще были скромны и молчаливы. Дешёвая самореклама ничуть не прельщала их. Никто не сообщал в комментариях, что не спал всю ночь, поскольку шквал отвращения захлестнул его с ног до головы. Они появлялись молча, как полевые цветы, бескорыстно дарящие каждому свою естественную красоту. Лишь изредка, безо всякой суеты и многословия звучало лаконичное и анонимное «В топку!», и вновь воцарялось благодатное молчание.
— Всё будет хорошо, — повторил Амнистер, ласково потрепал остроконечные макушки и встал. Перерыв был закончен, надо было двигаться дальше.
Единицы махали ему вслед.
В квартале постмодернизма он потратил первую гранату. По-глупому, в сущности, потратил. Не стоило так заводиться.
Возле входа в один из новых рассказов как стадо баранов столпились десятки. Они оживлённо блеяли про многослойность текста, карнавал концепций, жонглирование образами и через слово поминали какой-то «внутренний Китай». Всякие там карнавалы концепций и жонглирование образами Амнистер переводил как «ничего святого».
Растолкав толпу, он открыл дверь и заглянул внутрь.
— Самим-то не стыдно? — сказал он, вновь закрывая дверь.
— Столпились возле какой-то графоманской муры!
Одна из десяток, в берете, с трубкой в руках, смерила его надменным взглядом.
— Как я погляжу, вся глубина гениальной парадигмы большого художника осталась вами незамеченной, мой невежественный друг.
Амнистер помолчал, поиграл желваками, затем сказал:
— А вот за парадигму ответишь.
— И снял с плеча аннигилятор.
— К чему такие крайности! Мы же интеллигентные люди! — вскричала беретистая десятка и начала тихонечко пятиться задом.
— Интеллигентные люди всякую фигнатень не хвалят, — веско сказал Амнистер.
— Интеллигентные люди Пушкина хвалят.
— Господи, да при чём здесь… Амнистер лязгнул затвором.
На самом деле так можно было бы и не делать. Никакого практического смысла этот жест не имел. Аннигилятором можно было пользоваться совершенно бесшумно и совершенно по-другому. Но Амнистеру нравилось — и само движение, и звук, его сопровождающий.
— Да-да, конечно… Александр Сергеевич, а как же! Солнце русской поэзии! И луна русской поэзии тоже, — поспешно добавила десятка, продолжая пятиться.
— А вот и нет, — злорадно сообщил Амнистер.
— Луна русской поэзии — Лермонтов.
Амнистер стал поднимать аннигилятор.
— Шухер, чуваки! — заголосила вдруг десятка, роняя трубку.
— Сваливаем, в натуре!
И они действительно свалили. В мгновение ока вся компания пропихнулась в начало рассказа и забаррикадировалась изнутри.
Амнистер постучал в дверь прикладом.
— Кто там?
— Сто грамм!
— Это вес вашего мозга? — дрожащим голосом осведомились из-за двери.
— Извините, у нас брейн-контроль.
— Я сейчас покажу кому-то брейн-контроль, — пообещал Амнистер.
Он поднёс аннигилятор к стене и стал тщательно водить дулом по строчкам. Вначале текст казался цельным и непробиваемым, но через некоторое время было обнаружено слабое место. Аннигилятор высветил щель: автор всё-таки прокололся и трижды в одном коротком абзаце использовал слово «который». Амнистер выстрелил в найденную брешь. Строки дрогнули, начали изгибаться и плавиться, образуя отверстие. Просунув в дыру ствол и используя его как рычаг, он выломал сначала несколько предложений, а потом и весь абзац.
Изнутри послышались крики ужаса.
— То-то же! — Амнистер ухмыльнулся и метнул в дыру гранату.
— Получи, постмодернист, гранату от полночного бойца!
Этим можно было уничтожить всю авторскую страницу, но стены рассказа оказались прочными. Они только содрогнулись от взрыва, едва заметно выгнувшись наружу.
Зато стало тихо. Амнистер не стал заглядывать внутрь. Ничего нового он бы там не увидел.
Потом он прошёлся по прозаикам и юмористам, посетил детективщиков и философов, зачистил детский квартал — где был очень, очень осторожен.
Перед поэтическими полями Амнистер постоял, раздумывая, стоит ли туда идти. Какое-то нехорошее предчувствие тяготило его.
Страница 4 из 7
