Амнистер посмотрел на часы. До полуночи оставалось полчаса…
Добавить в моё избранное
20 мин, 20 сек 14256
Во всяком случае, проще, чем со следующей партией.
— Приветствуем, земляне! Наши боевые корабли приходить с миром. Нести сюда быстро-быстро курки, яйки, млеко, печенько и полезные ископаемые! — Команды отдавала десятка, внешним видом напоминавшая помесь жука с тарантулом.
Амнистер прицелился.
— Первое место на конкурсе «Мы пришли с миром», — поспешно завопил самый жирный жукотарантул, размахивая волосатыми педипальпами.
— Гран-при «Золотой ксенофил»! Почётная публикация в журнале «Вечерний Антананариву»!
— Антананариву, говоришь? — прищурился Амнистер.
— И кто вас там понаставил-то, в таком количестве? Папуасов тоже обуревали чувства?
— Ка-а… какие папуасы? Молодой человек! Па-а-а-звольте! А конкурс же ж! А первое место же ж! А Гран-при же ж!
Аннигилятор пресёк жужжание, выпустив смертельный заряд, но десятки с тараканьей ловкостью бросились врассыпную, принялись шнырять туда-сюда и плеваться пенящейся кислотой, которая плавила мостовую и шипела, как шкварки на сковороде. Первый залп прошёл мимо, почти никого не задев, и пришлось долго гоняться за плевальщиками и добивать их по одному.
Потом он прикончил путавшуюся под ногами остроухую зеленокожую семейку. Эти десятки обстреливали Амнистера из гигантских луков, а перекличка ушастых напомнила ему, что в доме заканчиваются моющие средства:
— Ариэль! Тариэль! Галадриэль! Где вы?
— Мы здесь, о Муриэль!
— А где Френуэль?! Почему он молчит?
— Френуэль! О, Френуэль!
— Хренуэля больше нет с нами, — всхлипнул Амнистер и пальнул на звук голосов.
Ему ответили проклятиями и градом стрел.
Ни одна из стрел в цель не попала. Священная миссия, возложенная на Амнистера, будто окутывала его мантией неуязвимости. Но каждый месяц повторялось одно и то же — отчаянное сопротивление некоторых десяток и их нелепые попытки избежать всеобщей участи при помощи физического насилия. Причём иногда отпор пытались дать те, на кого он подумал бы в последнюю очередь. Взять хотя бы тот случай в квартале детской прозы, когда худосочная десятка из сопливой слезодавилки о дружбе чахоточной девочки и шелудивого котёночка набросилась на него с кирпичом в руке.
Впрочем, кто-кто, а фантастические десятки никогда не отличались кротостью. Вечно они воображали о себе чёрт знает что, упорствовали и всячески затрудняли работу по своей ликвидации. За одной он гонялся очень долго. Она была поставлена за «Повесть о настоящем роботе», была закована в сталь и мигала разноцветными лампочками. Каким-то образом ей удавалось уворачиваться и пришлось пустить по её следу подлобомбочку. Когда Амнистер её настиг, строптивая десятка уже почти растворилась, но всё ещё цеплялась за жизнь. Он наклонился над ней, чтобы добить и услышал, как она повторяет скрипучим механическим голосом:
— … За что, брат… за что, брат… — Пылесос тебе брат, — сказал Амнистер спятившей десятке, прекратил её мучения и отправился выполнять свою работу дальше.
Через некоторое время квартал фантастов лежал в руинах. Зато и вычищен он был основательно. Никто больше не бегал, не жужжал, не плевался, не отправлялся в далёкие галактики и параллельные миры.
От аннигилятора исходил жар. До ствола лучше было не дотрагиваться.
На тротуаре у разрушенной стены валялось опрокинутое кресло — обитое стёганным малиновым плюшем, с кривыми золочёными ножками, с высокой, украшенной золотыми завитушками спинкой. Амнистер рывком поднял кресло, вынес его на середину улицы, поставил лицом к незачищенной территории и с наслаждением рухнул на мягкое сидение.
Настало время перекура. Он подумывал, не брать ли с собой бутерброды или шоколадный батончик, но потом понял, что, пожалуй, кусок в горло ему не полезет. Работа была нервная, а он предпочитал есть в спокойной обстановке.
Амнистер закурил. Лицо его разгладилось и приняло философское выражение. Была у всех этих конкурсов и турниров и хорошая сторона. Видимо, из-за кипения страстей и давления самолюбий здесь возникала — как для алмазов — идеальная среда для рождения настоящих оценок — единиц.
«Где вы, мои маленькие друзья?» — подумал он.
И, будто бы услыхав его мысли, из-за развалин, дымящихся в призрачном свете, стали беззвучно появляться чёрные силуэты.
Единицы окружили его кресло, как подданные окружают трон монарха.
Как они были прекрасны! Амнистер с умиротворением смотрел на стройные хрупкие фигурки, заглядывал в правдивые глазки и чувствовал, как теплеет на душе. Ему так хотелось защитить эти грациозные создания от жестокого мира, который заполонили ложь и дурновкусица. Пожалуй, он даже был не против надеть на них шерстяные носочки.
Когда-нибудь, мечтал Амнистёр, выпуская дым вверх, к пасмурным облакам, наступит та самая полночь, когда он полностью искоренит порок, и на просторах Самиздата не останется ни одной десятки.
— Приветствуем, земляне! Наши боевые корабли приходить с миром. Нести сюда быстро-быстро курки, яйки, млеко, печенько и полезные ископаемые! — Команды отдавала десятка, внешним видом напоминавшая помесь жука с тарантулом.
Амнистер прицелился.
— Первое место на конкурсе «Мы пришли с миром», — поспешно завопил самый жирный жукотарантул, размахивая волосатыми педипальпами.
— Гран-при «Золотой ксенофил»! Почётная публикация в журнале «Вечерний Антананариву»!
— Антананариву, говоришь? — прищурился Амнистер.
— И кто вас там понаставил-то, в таком количестве? Папуасов тоже обуревали чувства?
— Ка-а… какие папуасы? Молодой человек! Па-а-а-звольте! А конкурс же ж! А первое место же ж! А Гран-при же ж!
Аннигилятор пресёк жужжание, выпустив смертельный заряд, но десятки с тараканьей ловкостью бросились врассыпную, принялись шнырять туда-сюда и плеваться пенящейся кислотой, которая плавила мостовую и шипела, как шкварки на сковороде. Первый залп прошёл мимо, почти никого не задев, и пришлось долго гоняться за плевальщиками и добивать их по одному.
Потом он прикончил путавшуюся под ногами остроухую зеленокожую семейку. Эти десятки обстреливали Амнистера из гигантских луков, а перекличка ушастых напомнила ему, что в доме заканчиваются моющие средства:
— Ариэль! Тариэль! Галадриэль! Где вы?
— Мы здесь, о Муриэль!
— А где Френуэль?! Почему он молчит?
— Френуэль! О, Френуэль!
— Хренуэля больше нет с нами, — всхлипнул Амнистер и пальнул на звук голосов.
Ему ответили проклятиями и градом стрел.
Ни одна из стрел в цель не попала. Священная миссия, возложенная на Амнистера, будто окутывала его мантией неуязвимости. Но каждый месяц повторялось одно и то же — отчаянное сопротивление некоторых десяток и их нелепые попытки избежать всеобщей участи при помощи физического насилия. Причём иногда отпор пытались дать те, на кого он подумал бы в последнюю очередь. Взять хотя бы тот случай в квартале детской прозы, когда худосочная десятка из сопливой слезодавилки о дружбе чахоточной девочки и шелудивого котёночка набросилась на него с кирпичом в руке.
Впрочем, кто-кто, а фантастические десятки никогда не отличались кротостью. Вечно они воображали о себе чёрт знает что, упорствовали и всячески затрудняли работу по своей ликвидации. За одной он гонялся очень долго. Она была поставлена за «Повесть о настоящем роботе», была закована в сталь и мигала разноцветными лампочками. Каким-то образом ей удавалось уворачиваться и пришлось пустить по её следу подлобомбочку. Когда Амнистер её настиг, строптивая десятка уже почти растворилась, но всё ещё цеплялась за жизнь. Он наклонился над ней, чтобы добить и услышал, как она повторяет скрипучим механическим голосом:
— … За что, брат… за что, брат… — Пылесос тебе брат, — сказал Амнистер спятившей десятке, прекратил её мучения и отправился выполнять свою работу дальше.
Через некоторое время квартал фантастов лежал в руинах. Зато и вычищен он был основательно. Никто больше не бегал, не жужжал, не плевался, не отправлялся в далёкие галактики и параллельные миры.
От аннигилятора исходил жар. До ствола лучше было не дотрагиваться.
На тротуаре у разрушенной стены валялось опрокинутое кресло — обитое стёганным малиновым плюшем, с кривыми золочёными ножками, с высокой, украшенной золотыми завитушками спинкой. Амнистер рывком поднял кресло, вынес его на середину улицы, поставил лицом к незачищенной территории и с наслаждением рухнул на мягкое сидение.
Настало время перекура. Он подумывал, не брать ли с собой бутерброды или шоколадный батончик, но потом понял, что, пожалуй, кусок в горло ему не полезет. Работа была нервная, а он предпочитал есть в спокойной обстановке.
Амнистер закурил. Лицо его разгладилось и приняло философское выражение. Была у всех этих конкурсов и турниров и хорошая сторона. Видимо, из-за кипения страстей и давления самолюбий здесь возникала — как для алмазов — идеальная среда для рождения настоящих оценок — единиц.
«Где вы, мои маленькие друзья?» — подумал он.
И, будто бы услыхав его мысли, из-за развалин, дымящихся в призрачном свете, стали беззвучно появляться чёрные силуэты.
Единицы окружили его кресло, как подданные окружают трон монарха.
Как они были прекрасны! Амнистер с умиротворением смотрел на стройные хрупкие фигурки, заглядывал в правдивые глазки и чувствовал, как теплеет на душе. Ему так хотелось защитить эти грациозные создания от жестокого мира, который заполонили ложь и дурновкусица. Пожалуй, он даже был не против надеть на них шерстяные носочки.
Когда-нибудь, мечтал Амнистёр, выпуская дым вверх, к пасмурным облакам, наступит та самая полночь, когда он полностью искоренит порок, и на просторах Самиздата не останется ни одной десятки.
Страница 3 из 7
