Листопад Мортиарха В укор нашему неверию, как знак нам, недоверчиво качавшим головами на крики тиунов, читавших на площадях официальное воззвание Совета — нам, с детства привыкшим называть его Бессмертным и Вечным — в тот день были даны очевидные и недвусмысленные знамения…
Добавить в моё избранное
20 мин, 41 сек 950
Встаем против всех — обезумевших богов, божественного безумия, против озверелых людей, против очеловеченных зверей… Что противопоставишь нам? Швыряй громы и молнии, что выжгут наши леса, заставят закипеть наши болота. Всех, небось, не пережжешь! Пошли на нас легионы смертников — мы упокоим их всех на пепелищах наших лесов, в кипящих недрах наших болот!»
Триада мирская — Явь, Навь и Правь… Явь ваша ныне перед вами — на том краю поля. Мы пойдем и сокрушим ее. Навь несет за вашими спинами свои воды, и за нее не переступит ныне никто. Что до Прави — отныне ведомо мне истинное имя той Прави, того предвечного закона, что предписан нам от века… С именем его мы пойдем ныне в бой. Имя его — Смерть«Он наступал в первой линии, среди латников — и вражеские снаряды — огненные шары, тяжелые ядра, горшки с» каярратским огнем«не задевали его, будто был он заговоренный. С рокотом барабанов, с бередящим душу снегириным посвистом флейт, хрустя по свежему снегу стальными каблуками сапог, настропалив бердыши и пики, прикурив запалы пищалей, войска его двинулись вперед, навстречу своей судьбе.»
Битва при Нави решила исход противостояния. Определила наши судьбы на сотни и сотни лет вперед. С того дня стали именовать его Лександром Навским.
Вместе с листопадом, мортиарх ушел в одиночестве, никем не замеченный, будто истончившийся до призрака, но окруженный повсеместно плодами рук своих. За пыльными витражными окнами его пустых палат он мог видеть город, ставший олицетворением его славы, прочными нитями связавший всю его империю.
Но мортиарх не смотрел сквозь пыльные окна. Бродя по спиралям винтовых лестниц, по пустым галереям, шаркая стертыми подошвами змеиных сапог, кутаясь в полысевшую медвежью накидку, он с масляным фонарем проверял запоры на окнах, пересчитывал бутыли и бочонки в кладовых, принимал отчет от начальника караула, поднимался в дворцовую оранжерею, давал указания садовникам, спускался в лабораторию, давал указания алхимикам. Как отголосок тех дней, когда все в империи происходило согласно его воле, за каждым действием был его пригляд и во всем его личное участие. Наравне с простыми работниками, поплевав на ладони, засучив рукава рубахи, валил корабельный лес под Таланом. Налегая плечом, по колено в грязи, вместе с конюхами и конвойными «драконами», толкал застрявшую в распутице карету. Он учил сажать редис и принимать роды, учил мореходов ходить по звездам, а артиллеристов — наводить бомбарды. Не уставая учиться сам, учил нас, за уши вытягивая страну из болот и лесов, на свет, как сказочный адриумский граф Миниганзен вытянул себя из топи за свою косичку с бантом.
Мортиарх вытягивал нас на свет, повсеместно насаждая мрак — официально разрешенным культом Матери-Уравнительницы будто подводя черту под теми работами, что вели его алхимики и чернокнижники. Теми работами, которыми одержим был он сам.
Граурон Искушенный стал его первейшим спутником на этом пути. Ярмарочный знахарь, которого привели к нему в день взятия Мукшина, из царского подземелья, в кандалах. «Я должен увидеть Вестника», бормотал он, безумец, содержавшийся на нижнем ярусе царской Тайной Палаты, предназначенной для «помутненных» и политических преступников. Повезло, что попался на глаза князь-кесарю. Тот знал о страсти мортиарха к разнообразным колдунам, и не мог не воспользоваться случаем и не принести ему дар. Хотел отвлечь мортиарха в поистине черный для него день.
Граурон был похож на восставшего из могилы мертвеца — в лохмотьях и кандалах, с голым серым черепом, серой морщинистой кожей. С черными, вовсе белков лишенными глазами, длинными черными ногтями и черными зубами. «Я знаю, как подчинить смерть», сказал он мортиарху, «Ожидание мое затянулось, но час пробил. Лишь тебе, Вестник, я открою свою тайну».
Они взяли Мукшин, столицу царства. Мортиарх, слушая речи Граурона, сидел на царском престоле, с саблей на коленях, водя рукой по вытертому до блеска подлокотнику. Только что невозмутимый Ясудер принес ему весть: «царевна Злата, о судьбе которой вы спрашивали, увидев через окно наших воинов, въезжающих во двор отеческого Окраинного дворца, приняла яд» Безумие нашло на него, и он личным приказом велел воинам то, за что карал прежде — грабить и жечь, насильничать и убивать в захваченной царской столице. У каждого из них был зуб на прежнюю власть, и они бросились на торговые ряды и боярские и купеческие палаты, коих в Мукшине было не счесть. К небу вскинулись истошные женские крики и языки пламени. Мортиарх сидел посреди ада, в самом центре его, в престольном зале царского дворца. На высоком троне, вырезанном из драгоценного бел-древа в виде обвивших друг друга шеями ладийских лебедей. С саблей на коленях, он молча смотрел перед собой, не слушая курьеров, прискакавших с донесениями о бесчинствах, не слушая военачальников, пытавшихся образумить. Сомкнув тонкие губы, молчал и поглаживал по стертому до блеска подлокотнику — крутому изгибу лебединого крыла.
Триада мирская — Явь, Навь и Правь… Явь ваша ныне перед вами — на том краю поля. Мы пойдем и сокрушим ее. Навь несет за вашими спинами свои воды, и за нее не переступит ныне никто. Что до Прави — отныне ведомо мне истинное имя той Прави, того предвечного закона, что предписан нам от века… С именем его мы пойдем ныне в бой. Имя его — Смерть«Он наступал в первой линии, среди латников — и вражеские снаряды — огненные шары, тяжелые ядра, горшки с» каярратским огнем«не задевали его, будто был он заговоренный. С рокотом барабанов, с бередящим душу снегириным посвистом флейт, хрустя по свежему снегу стальными каблуками сапог, настропалив бердыши и пики, прикурив запалы пищалей, войска его двинулись вперед, навстречу своей судьбе.»
Битва при Нави решила исход противостояния. Определила наши судьбы на сотни и сотни лет вперед. С того дня стали именовать его Лександром Навским.
Вместе с листопадом, мортиарх ушел в одиночестве, никем не замеченный, будто истончившийся до призрака, но окруженный повсеместно плодами рук своих. За пыльными витражными окнами его пустых палат он мог видеть город, ставший олицетворением его славы, прочными нитями связавший всю его империю.
Но мортиарх не смотрел сквозь пыльные окна. Бродя по спиралям винтовых лестниц, по пустым галереям, шаркая стертыми подошвами змеиных сапог, кутаясь в полысевшую медвежью накидку, он с масляным фонарем проверял запоры на окнах, пересчитывал бутыли и бочонки в кладовых, принимал отчет от начальника караула, поднимался в дворцовую оранжерею, давал указания садовникам, спускался в лабораторию, давал указания алхимикам. Как отголосок тех дней, когда все в империи происходило согласно его воле, за каждым действием был его пригляд и во всем его личное участие. Наравне с простыми работниками, поплевав на ладони, засучив рукава рубахи, валил корабельный лес под Таланом. Налегая плечом, по колено в грязи, вместе с конюхами и конвойными «драконами», толкал застрявшую в распутице карету. Он учил сажать редис и принимать роды, учил мореходов ходить по звездам, а артиллеристов — наводить бомбарды. Не уставая учиться сам, учил нас, за уши вытягивая страну из болот и лесов, на свет, как сказочный адриумский граф Миниганзен вытянул себя из топи за свою косичку с бантом.
Мортиарх вытягивал нас на свет, повсеместно насаждая мрак — официально разрешенным культом Матери-Уравнительницы будто подводя черту под теми работами, что вели его алхимики и чернокнижники. Теми работами, которыми одержим был он сам.
Граурон Искушенный стал его первейшим спутником на этом пути. Ярмарочный знахарь, которого привели к нему в день взятия Мукшина, из царского подземелья, в кандалах. «Я должен увидеть Вестника», бормотал он, безумец, содержавшийся на нижнем ярусе царской Тайной Палаты, предназначенной для «помутненных» и политических преступников. Повезло, что попался на глаза князь-кесарю. Тот знал о страсти мортиарха к разнообразным колдунам, и не мог не воспользоваться случаем и не принести ему дар. Хотел отвлечь мортиарха в поистине черный для него день.
Граурон был похож на восставшего из могилы мертвеца — в лохмотьях и кандалах, с голым серым черепом, серой морщинистой кожей. С черными, вовсе белков лишенными глазами, длинными черными ногтями и черными зубами. «Я знаю, как подчинить смерть», сказал он мортиарху, «Ожидание мое затянулось, но час пробил. Лишь тебе, Вестник, я открою свою тайну».
Они взяли Мукшин, столицу царства. Мортиарх, слушая речи Граурона, сидел на царском престоле, с саблей на коленях, водя рукой по вытертому до блеска подлокотнику. Только что невозмутимый Ясудер принес ему весть: «царевна Злата, о судьбе которой вы спрашивали, увидев через окно наших воинов, въезжающих во двор отеческого Окраинного дворца, приняла яд» Безумие нашло на него, и он личным приказом велел воинам то, за что карал прежде — грабить и жечь, насильничать и убивать в захваченной царской столице. У каждого из них был зуб на прежнюю власть, и они бросились на торговые ряды и боярские и купеческие палаты, коих в Мукшине было не счесть. К небу вскинулись истошные женские крики и языки пламени. Мортиарх сидел посреди ада, в самом центре его, в престольном зале царского дворца. На высоком троне, вырезанном из драгоценного бел-древа в виде обвивших друг друга шеями ладийских лебедей. С саблей на коленях, он молча смотрел перед собой, не слушая курьеров, прискакавших с донесениями о бесчинствах, не слушая военачальников, пытавшихся образумить. Сомкнув тонкие губы, молчал и поглаживал по стертому до блеска подлокотнику — крутому изгибу лебединого крыла.
Страница 3 из 6
