Жить, чёрт возьми, тяжело. А писать — ещё тяжелее. Приходится переживать во второй раз то, что произошло сегодня, вчера, или много лет назад. И нет в этом ничего хорошего — снова чувствовать боль, снова дрожать всем телом в жутком ожидании… Согласится Табби на предложение руки и сердца, возьмёт ли колечко, ведь оно всего за восемь баксов. Остался ли ещё кокаин, он нужен прямо сейчас, сию секунду, а вокруг как назло валяются только пустые флакончики и нюхательные ложечки, перепачканные розовыми соплями.
Добавить в моё избранное
22 мин, 4 сек 3514
Жизнь прочих писателей настолько обыденна, что попросту не представляет никакого интереса, в отличие от книг. Даже от их имён веет скукой, потому они отрываются за счёт названий. Всю жизнь проведя на одном месте, они путешествуют умственно, и не всегда по одной планете.
Я — что-то среднее между этими двумя типами. Моя биография не занудна. Мне приходилось работать в такой грязи и копаться в таком дерьме, что опиши я это подробно… Впрочем, мой редактор, Чак Верилл, славный парень, каждый раз вычёркивает такие подробности. Зато читателям обо мне известно, что я был наркоманом и последней пьянью, и чуть не умер от этого, и что туповатый мужик и его тупомордая собачонка сбили меня фургоном, и я от этого снова чуть не умер. Моё лицо и хромота подходят для фильмов ужасов, и я снялся в парочке из них, а один даже сделал собственноручно. Признаю, съёмочная площадка — не моя стихия. Кино получилось дерьмовое. Ещё я играю на ритм-гитаре в группе таких же шизанутых писателей, «Рок-Боттом-Римейндерс». Не «Металлика», конечно, но зато удовольствия на концертах я получаю больше, чем когда из колонок ревёт Джеймс Алан Хэтфилд. Достаточно фактов?
Пока — да. Но после того как я сыграю в ящик, люди узнают кое-что ещё.
То, как мы с братом побоялись-таки постучаться в дверь к мистеру Дюссандеру. И правильно, что не сделали этого. Ему ничего не стоило нас прикончить. Да, мне очень хотелось послушать истории, «про всю эту чернуху», а Дэвиду хотелось денег, он порядком поиздержался, приобретя старый дактилоскоп. Но страх был сильнее всех наших желаний, как обычно и бывает. А запастись компроматом в банковской ячейке… Ха! Нам просто не хватило денег на это. Да и мисс «Я-Сижу-За-Стойкой-В-Банке-И-Зачем-Вы-Пришли-Сюда» воззрилась на нас поверх очков так, что мы поняли — попытаться снова зайти в банк можно будет только после того, как нам исполнится… ну, хотя бы, шестнадцать.
То, что мне довелось видеть во всех этих чёртовых маленьких городках. В скольких из них я побывал… Сколько быдла я видел в этих Форт Уэйнах, Стратфордах, Молденах, Пауналах, Дархэмах, Хэмпденах. Эти треклятые маленькие американские города… Десятки одинаковых названий, сотни ничем не отличающихся картинок. Порой таких пасторальных. Ха… Церковь, суд, ратуша, здание шерифа, мотель, закусочная и бензоколонка. Что ещё нужно, чтобы грязную дыру назвать громким словечком «город»? Жители, хотя бы несколько. Несколько человек, или несколько десятков человек, или сотен. И даже если их целая тысяча — всё равно все знают друг друга. Точнее, враг врага. И каждый в глубине души мечтает поджечь соседа.
Они все горят одинаково — дома зажиточных семей, трейлеры бедноты, такие обшарпанные, что можно подумать, будто их поставили на прикол не менее полувека назад. Может, языки пламени вздымаются на разную высоту, и жесть трещит не так, как горящее дерево, всё больше сворачивается от жара, скрипит, визжит, как те, кому не повезло выбраться наружу… Но результат пожарищ всегда равен! Занятые полки в отделении судмедэкспертизы округа, на них лежат коричневые, потрескавшиеся существа, в безумии умирания они спутали жар огня с жаром материнской утробы и свернулись подобно эмбрионам.
Хоть немного приподнявшиеся над грязью, чудом вырвавшиеся из беспросветной нищеты в нищету обычную, или получившие немного власти (и не важно над чем, хоть над вытоптанным цветником, хоть над скамейкой перед домом, а то и над целой станцией автообслуживания! фак… просто фак… слов нет), жители этих городков начинают считать себя центром мира. И не понимают, что это лишь жалкий маленький мирок, и что они остались теми же ничтожествами, и останутся ими, даже если случится ещё одно чудо, и кресло в овальном кабинете прогнётся под их задницей. И что этот их мирок больше никому не нужен (даже если это овальный кабинет).
Разве им стоит чего-то облить одноклассницу на выпускном бале бидоном крови? Или в душевой забросать девчоночьими «затычками»? Или раздраконить машину? Забить цепного пса тяжёлыми каблуками? Но это всё мелочи. Бросать камни из проезжающих машин в окна старой больной женщины, в качестве предупреждения, чтобы поскорее отсюда убралась. В супермаркете целой толпой принести в жертву добренькому методистскому богу маленького мальчика. Или на городском собрании проголосовать за то, чтобы отдать другого маленького мальчика убийце на воспитание. Я видывал вещи хуже, ещё хуже, — те, что вытворяли жители таких вот маленьких городков.
В больших городах всё иначе. Оставим в стороне заброшенный Детройт и утонувший Новый Орлеан. Они уже не в счёт. Для тех кто не интересуется историей, и даже не смотрит шоу по национальным каналам, объясню. В первом толпы ниггеров разгромили всё, что можно было разгромить, белым мистерам это не понравилось, и они собрались и уехали. Буяны вдруг обнаружили, что никто не намерен приводить улицы в порядок, и что оставшиеся в городе предоставлены сами себе. Да, это было лучшим вариантом для всех.
Я — что-то среднее между этими двумя типами. Моя биография не занудна. Мне приходилось работать в такой грязи и копаться в таком дерьме, что опиши я это подробно… Впрочем, мой редактор, Чак Верилл, славный парень, каждый раз вычёркивает такие подробности. Зато читателям обо мне известно, что я был наркоманом и последней пьянью, и чуть не умер от этого, и что туповатый мужик и его тупомордая собачонка сбили меня фургоном, и я от этого снова чуть не умер. Моё лицо и хромота подходят для фильмов ужасов, и я снялся в парочке из них, а один даже сделал собственноручно. Признаю, съёмочная площадка — не моя стихия. Кино получилось дерьмовое. Ещё я играю на ритм-гитаре в группе таких же шизанутых писателей, «Рок-Боттом-Римейндерс». Не «Металлика», конечно, но зато удовольствия на концертах я получаю больше, чем когда из колонок ревёт Джеймс Алан Хэтфилд. Достаточно фактов?
Пока — да. Но после того как я сыграю в ящик, люди узнают кое-что ещё.
То, как мы с братом побоялись-таки постучаться в дверь к мистеру Дюссандеру. И правильно, что не сделали этого. Ему ничего не стоило нас прикончить. Да, мне очень хотелось послушать истории, «про всю эту чернуху», а Дэвиду хотелось денег, он порядком поиздержался, приобретя старый дактилоскоп. Но страх был сильнее всех наших желаний, как обычно и бывает. А запастись компроматом в банковской ячейке… Ха! Нам просто не хватило денег на это. Да и мисс «Я-Сижу-За-Стойкой-В-Банке-И-Зачем-Вы-Пришли-Сюда» воззрилась на нас поверх очков так, что мы поняли — попытаться снова зайти в банк можно будет только после того, как нам исполнится… ну, хотя бы, шестнадцать.
То, что мне довелось видеть во всех этих чёртовых маленьких городках. В скольких из них я побывал… Сколько быдла я видел в этих Форт Уэйнах, Стратфордах, Молденах, Пауналах, Дархэмах, Хэмпденах. Эти треклятые маленькие американские города… Десятки одинаковых названий, сотни ничем не отличающихся картинок. Порой таких пасторальных. Ха… Церковь, суд, ратуша, здание шерифа, мотель, закусочная и бензоколонка. Что ещё нужно, чтобы грязную дыру назвать громким словечком «город»? Жители, хотя бы несколько. Несколько человек, или несколько десятков человек, или сотен. И даже если их целая тысяча — всё равно все знают друг друга. Точнее, враг врага. И каждый в глубине души мечтает поджечь соседа.
Они все горят одинаково — дома зажиточных семей, трейлеры бедноты, такие обшарпанные, что можно подумать, будто их поставили на прикол не менее полувека назад. Может, языки пламени вздымаются на разную высоту, и жесть трещит не так, как горящее дерево, всё больше сворачивается от жара, скрипит, визжит, как те, кому не повезло выбраться наружу… Но результат пожарищ всегда равен! Занятые полки в отделении судмедэкспертизы округа, на них лежат коричневые, потрескавшиеся существа, в безумии умирания они спутали жар огня с жаром материнской утробы и свернулись подобно эмбрионам.
Хоть немного приподнявшиеся над грязью, чудом вырвавшиеся из беспросветной нищеты в нищету обычную, или получившие немного власти (и не важно над чем, хоть над вытоптанным цветником, хоть над скамейкой перед домом, а то и над целой станцией автообслуживания! фак… просто фак… слов нет), жители этих городков начинают считать себя центром мира. И не понимают, что это лишь жалкий маленький мирок, и что они остались теми же ничтожествами, и останутся ими, даже если случится ещё одно чудо, и кресло в овальном кабинете прогнётся под их задницей. И что этот их мирок больше никому не нужен (даже если это овальный кабинет).
Разве им стоит чего-то облить одноклассницу на выпускном бале бидоном крови? Или в душевой забросать девчоночьими «затычками»? Или раздраконить машину? Забить цепного пса тяжёлыми каблуками? Но это всё мелочи. Бросать камни из проезжающих машин в окна старой больной женщины, в качестве предупреждения, чтобы поскорее отсюда убралась. В супермаркете целой толпой принести в жертву добренькому методистскому богу маленького мальчика. Или на городском собрании проголосовать за то, чтобы отдать другого маленького мальчика убийце на воспитание. Я видывал вещи хуже, ещё хуже, — те, что вытворяли жители таких вот маленьких городков.
В больших городах всё иначе. Оставим в стороне заброшенный Детройт и утонувший Новый Орлеан. Они уже не в счёт. Для тех кто не интересуется историей, и даже не смотрит шоу по национальным каналам, объясню. В первом толпы ниггеров разгромили всё, что можно было разгромить, белым мистерам это не понравилось, и они собрались и уехали. Буяны вдруг обнаружили, что никто не намерен приводить улицы в порядок, и что оставшиеся в городе предоставлены сами себе. Да, это было лучшим вариантом для всех.
Страница 2 из 6
