Предсказание

Нежная кожа стремительно обугливалась и облекалась одеянием, похожим на туман, обволакивающим сестру, словно саван. Да это и был саван неупокоенной души, восстававшей перед ним из пламени, словно раскручиваемый назад ролик о сожжении пластилиновой куклы.

— Нет, нет… — шептал он лихорадочно.

— Этого не может быть, я не верю, это все бред! — Макс заорал, выплевывая остатки легких, не заботясь, что капли летят прямо на тварь и оседают на ее облачении темными пятнами, сползая затем вниз, подобно ленивым змеям, танцующим брачный танец на солнцепеке.

— Нет, нет, не-е-ет… — его сотрясали рыдания.

— Я не предавал тебя. Я… Я … Это был не я … — он словно бы превратился сейчас в маленького мальчика, нанесшего обиду и вымаливающего прощение у погодки-сестры. Прощение за небольшой проступок, омрачивший их дружбу, как это бывало не раз. В прошлом, в детстве, тогда… — Прости меня, — шептал он, упав на колени в согбенной позе молящего.

— Прости… Мертвенный хохот твари отрезвил Макса. Перед ним вальяжно восставала туманная гостья из зазеркалья, не имеющая ничего общего с Мейрой. Оголенный череп разрезала жуткая пасть, издающая смех, идущий из прошлого. Смех, который странным эхом свертывал прошлое и настоящее в сюрреалистическую картину.

Он словно снова стал маленьким мальчиком, просто изменились декорации. Макс слепо шарил вокруг себя рукой, сам не понимая, что ищет и на что надеется. Понимая совершенно ясно, что предсказанное будущее, о котором когда-то вопросили двое детей, пришло, и бежать некуда. Но рука, словно сама по себе, судорожно цеплялась за реальность, выискивая в ней нечто материальное, способное помочь телу.

И тут машина взорвалась, словно почувствовав безвыходность ситуации, разрывая пространство тысячей мелких осколков, устремившихся во все стороны. Разлетающиеся стекла и куски металла разнесли вдребезги все витрины вокруг, превратив живые дышащие поверхности в мелкое крошево стеклянной пыли, опадающее на мостовую и отражающие бесстрастную Луну, мерцающую где-то высоко. Та не-жизнь, которая наполняла целое, стремительно покинула осколки, не желая связывать их с потустороньем, утягивая за собой и клубящийся туман.

Но тварь не пропала, лишь стала еще прозрачнее, а одежда превратились в клочья дыма, развевающиеся за плечами, оголив обугленное тело.

— Не-е-ет, милый мой, не-е-ет… Ты мой — неужто забыл? — тихий мерзкий шепот плыл по наливающейся лунным светом улице.

— Неужели ты думаешь, что все так и кончится, братик? Не-е-ет.

— Зеркала, — прохрипел Макс.

— Зеркала же разбиты, тварь… Уйди же… уйди.

— Зеркала? — захохотал призрак, стремительно превращаясь в Мейру и переходя на тонкий голос маленькой девочки, когда-то любившей его.

— Зеркала… Глаза — зеркало души, малыш… Твои глаза — мои двери, мой ключик к этому миру. Макс, ты мой. Я ведь тебе сказала, братик, еще тогда, помнишь? Ты весь мой, я знаю тебя до самых кишок… — мерзко хихикнула она.

— Я знаю все твои кошмары, малы-ы-ыш, — промурлыкал девчоночий голосок.

— Все-все… Я ведь твое будущее, но и прошлое тоже… — голосок перетек в громовой рев.

— Отныне и навсегда!

— Прошлое, будущее, — пробормотал отрешенно Макс, вглядываясь в любимое лицо, которое хранил на задворках сознания, пусть и неосознанно, но постоянно висевшее в памяти образом красоты и нежности.

— А настоящее, а, Ур-р-род? — проскрипел он, вонзая себе в глаза две обугленные щепки со следами свежего разлома на концах.

Его хриплый крик боли перекрыл вой взвившейся смерчем твари. Смерч этот бушевал, но не двигался с места, словно потерял все ориентиры в этом мире и не знал, куда двигаться. А потом призрак разметало стремительно тающими клочьями тумана, и не осталось ничего.

Полиция и пожарные почему-то прибыли только под утро. Словно бы никто не видел пылающей машины и не слышал взрыва, разметавшего дорогие зеркальные витрины торгового центра города, к которому сходились все улицы, подобно венам и капиллярам, стекающимся к глазам. Теперь ослепшим. Как и человек, скрючившийся у остова машины и зажимающий руками рваные глазницы. Вместо глаз там выпирали щепки обугленной некогда можжевеловой палочки. Той, что он носил все эти годы на груди в небольшой ладанке, остатки которой болтались на его шее, подобно ошметкам глазных яблок на щеках.

Макса не спасли, он просто не хотел жить… Из его разбитой груди до самого конца исходило клекотание, в котором прислушивающиеся парамедики слышали одно и то же слово. Только они так и не смогли понять, какое, — то ли «зеркало», то ли «мера»… Никто так и не узнал, что же случилось в тот вечер. Как и много лет назад, в совершенно другом месте.

А витрины центра вскоре снова получили глянец зеркал, небрежно вглядывающихся в провалы стекающихся к ним улиц.