Если ты чувствуешь себя одиноким, если думаешь, что не нужен никому на этом свете, вспомни, что мертвые любят тебя. Те, кто любил тебя раньше, подарят свою любовь и сейчас. Она вечна и уже ничто не способно ее ни изменить, ни отнять…
Добавить в моё избранное
20 мин, 38 сек 2670
Он будоражил, сосредоточив на себе наше внимание и одновременно успокаивал, убаюкивая нас мерным трезвоном. Колокол — великий гармонизатор. Вот к самому большому и басовито звучащему главному колоколу присоединились более миниатюрные, их перезвоны падали весенними каплями и гасили пламя тоски в наших душах. Долгое протяжное эхо звучало на каждом хозяйском дворе, забирался в уголки души, выметая оттуда всю нечисть.
Лет тридцать назад построили современный фуникулер, который также вел наверх, к церкви. Бусы из легких прозрачных вагонеток, похожие на ночные мотельки, белели в лунном свете. Его современная конструкция странным образом сочеталась со старинной церковью.
Но были и недостатки этого усовершенствования. Как и у всего в нашем современном мире. Фуникулер экономил силы и время, но обирал внутренний дух восходящего на горную вершину, ввысь, к церкви. Кто идет по дороге к церкви, уже мысленно начал молитву. А идя по ней обратно, старается укрыть от ветров и сохранить в своей душе искорку молебельной свечи, зажжённую за здравие ли, за упокой — все едино, за счастье.
Раньше погребальные шествия совершались по горной дороге, где с одной стороны громоздилась отвесная скала, уходящая вверх к солнцу и главам церкви, с другой стороны звала к себе вниз пропасть, звала всякого, кто осмелится взглянуть на нее сверху. Модерновая машинная дорога, ведущая к небу, облегчила передвижение, но последний путь уже не был столь значимым. Он не давал провожающим возможность многозначительно помолчать под шарканье ног тех, кто нес на своих плечах гроб.
— Я знаю, что делать.
— Уверенно сказала Акулина, окинув нас всех взглядом, который остановился на мне. Она взглянула мне прямо в глаза. И я готов поклясться, что в ее взоре мне почудилась симпатия к моей скромной особе. О боже, здесь, в окружении мертвых, я смею думать о любви.
Мой душевный настрой, вызванный проникновенным взглядом Акулины, заставил меня чувствовать в себе, вопреки всей обстановке, пробуждающиеся ростки того восхитительного чувства любви, которое делает людей поэтами. Даже печальная песнь Максимыча, здесь, на кладбище, не могла притушить трепещущий восторг в душе.
— Я знаю, как остановить разрушение кладбища.
— Сказала она.
— Да ничего тут уже не сделаешь.
— перебил ее Иван. Как там решили, — тут он махнул рукой куда-то вверх и в сторону, — так и сделают. Тут же главное деньги. Они сейчас все решают.
— Он опять повторил взмах рукой и было непонятно, кто это «они»: деньги или те наверху, кто принимает судьбоносные решения.
— Что им до чужих могил.
— Вот именно, что не чужих.
— Подхватил Вадим Карлович, — Голодовку устроим. Людей созовем, палаточный городок соорудим и к журналистам… — Ага, ну-ну, — опять перебил разгоряченный Иван, — вот с этими палатками вместе и закатают под асфальт!
— Что правда, то правда, — подтвердил я, — таким способом управы мы не найдем. А какой план вы предлагаете? — спросил я спокойно пережидающую нашу дискуссию девушку.
Она рассказала, что надо предпринять. Мы оробели вначале от ее дерзкого предложения, но решили, что смысл стоять до конца есть и дело действительно может закончиться благополучно. После чего распределили обязанности и договорились встретиться на этом же месте завтра.
Толпа мертвых слушала нас, не шевелясь, только ветер медленно колыхал их некогда нарядное одеяние. Услышав наш план борьбы за спасение их дома и нашего убежища, они успокоились и медленно разошлись.
На следующий день я облазил несколько местных библиотек и архивов, собирая информацию для готовящейся акции. Между делом мои мысли постоянно возвращались к Акулине, к ее стану, нежной шее, завиткам волос за ушком.
К вечеру моя одежда абсолютно пропылилась и я попеременно чихал и сморкался от залежалой пыли. Я поспешил на свежий здоровый воздух кладбища. Придя туда, я с удовольствием и облегчением сделал глубокий вдох, наполняя вечерней прохладой не только легкие, но и текущую по артериям кровь.
Свобода и легкость наполнили меня. Я предвкушал нашу сегодняшнюю победу. Невозможно, чтобы люди остались равнодушными к тому, к чему они всегда стремились всей душой. Что составляет ту жемчужину их жизни, которую они взращивают с своем теле от первого при рождении крика до самой смерти. Эту жемчужину История нанижет на нить, продолжив ожерелье из прекрасных бусин.
То, что придумала Акулина вчера вечером заключалось в следующем: помните, Иван упомянул, что чиновникам наверху нет дела до чужих могил? Так вот в чем дело: никогда нельзя быть уверенным, что некая могила чужая. Возможно, это та, о которой мы просто не помним. Даже если это могила чужого родственника, все едино, это наше общее прошлое. Увидев его воочию, люди невольно захотят сделать будущее лучше. И не смогут одним решением прошлое уничтожить.
Лет тридцать назад построили современный фуникулер, который также вел наверх, к церкви. Бусы из легких прозрачных вагонеток, похожие на ночные мотельки, белели в лунном свете. Его современная конструкция странным образом сочеталась со старинной церковью.
Но были и недостатки этого усовершенствования. Как и у всего в нашем современном мире. Фуникулер экономил силы и время, но обирал внутренний дух восходящего на горную вершину, ввысь, к церкви. Кто идет по дороге к церкви, уже мысленно начал молитву. А идя по ней обратно, старается укрыть от ветров и сохранить в своей душе искорку молебельной свечи, зажжённую за здравие ли, за упокой — все едино, за счастье.
Раньше погребальные шествия совершались по горной дороге, где с одной стороны громоздилась отвесная скала, уходящая вверх к солнцу и главам церкви, с другой стороны звала к себе вниз пропасть, звала всякого, кто осмелится взглянуть на нее сверху. Модерновая машинная дорога, ведущая к небу, облегчила передвижение, но последний путь уже не был столь значимым. Он не давал провожающим возможность многозначительно помолчать под шарканье ног тех, кто нес на своих плечах гроб.
— Я знаю, что делать.
— Уверенно сказала Акулина, окинув нас всех взглядом, который остановился на мне. Она взглянула мне прямо в глаза. И я готов поклясться, что в ее взоре мне почудилась симпатия к моей скромной особе. О боже, здесь, в окружении мертвых, я смею думать о любви.
Мой душевный настрой, вызванный проникновенным взглядом Акулины, заставил меня чувствовать в себе, вопреки всей обстановке, пробуждающиеся ростки того восхитительного чувства любви, которое делает людей поэтами. Даже печальная песнь Максимыча, здесь, на кладбище, не могла притушить трепещущий восторг в душе.
— Я знаю, как остановить разрушение кладбища.
— Сказала она.
— Да ничего тут уже не сделаешь.
— перебил ее Иван. Как там решили, — тут он махнул рукой куда-то вверх и в сторону, — так и сделают. Тут же главное деньги. Они сейчас все решают.
— Он опять повторил взмах рукой и было непонятно, кто это «они»: деньги или те наверху, кто принимает судьбоносные решения.
— Что им до чужих могил.
— Вот именно, что не чужих.
— Подхватил Вадим Карлович, — Голодовку устроим. Людей созовем, палаточный городок соорудим и к журналистам… — Ага, ну-ну, — опять перебил разгоряченный Иван, — вот с этими палатками вместе и закатают под асфальт!
— Что правда, то правда, — подтвердил я, — таким способом управы мы не найдем. А какой план вы предлагаете? — спросил я спокойно пережидающую нашу дискуссию девушку.
Она рассказала, что надо предпринять. Мы оробели вначале от ее дерзкого предложения, но решили, что смысл стоять до конца есть и дело действительно может закончиться благополучно. После чего распределили обязанности и договорились встретиться на этом же месте завтра.
Толпа мертвых слушала нас, не шевелясь, только ветер медленно колыхал их некогда нарядное одеяние. Услышав наш план борьбы за спасение их дома и нашего убежища, они успокоились и медленно разошлись.
На следующий день я облазил несколько местных библиотек и архивов, собирая информацию для готовящейся акции. Между делом мои мысли постоянно возвращались к Акулине, к ее стану, нежной шее, завиткам волос за ушком.
К вечеру моя одежда абсолютно пропылилась и я попеременно чихал и сморкался от залежалой пыли. Я поспешил на свежий здоровый воздух кладбища. Придя туда, я с удовольствием и облегчением сделал глубокий вдох, наполняя вечерней прохладой не только легкие, но и текущую по артериям кровь.
Свобода и легкость наполнили меня. Я предвкушал нашу сегодняшнюю победу. Невозможно, чтобы люди остались равнодушными к тому, к чему они всегда стремились всей душой. Что составляет ту жемчужину их жизни, которую они взращивают с своем теле от первого при рождении крика до самой смерти. Эту жемчужину История нанижет на нить, продолжив ожерелье из прекрасных бусин.
То, что придумала Акулина вчера вечером заключалось в следующем: помните, Иван упомянул, что чиновникам наверху нет дела до чужих могил? Так вот в чем дело: никогда нельзя быть уверенным, что некая могила чужая. Возможно, это та, о которой мы просто не помним. Даже если это могила чужого родственника, все едино, это наше общее прошлое. Увидев его воочию, люди невольно захотят сделать будущее лучше. И не смогут одним решением прошлое уничтожить.
Страница 5 из 6
