Тёмное дитя

Не вспомнить теперь, как скоро я добрался к погружённому в гипнотический морок месту — за долгий час или за долю короткого мгновения, но помню себя стоящим за стеной колючего терновника, на краю устланного болиголовом перелеска, где замер я, завороженный и пленённый голосом нежданной гостьи, воплощавшей в своём воздушном образе нежную грацию лебедя и красоту дикой лилии. Невероятные колдовские чары оплели меня удушливой сетью, завладели дыханием и сковали в лёд конечности, и так смотрел я на пришелицу, не в силах пошевелиться, лишённый воли оторвать свой взор от тонкой белой шеи, от каскада тёмных, затмевающих цвет близящейся ночи, волос, от глубокой синевы глаз, от гибкого, кружащегося среди безымянных цветов, стана, от зелёного шёлка праздничных нарядов, от стройных ног и манящих бёдер, чьи движения пробуждали во мне сокрытые, неведомые доселе позывы. Чувственная песня гостьи звучала плавно и звонко, как ожившая по весне река, и, услышав мелодию чудесного голоса, умолкли, пристыдившись, соловьи под зелёным куполом, и даже нелюдимые духи, избегавшие прежде всякого общества, выбрались из своих отшельнических убежищ и незримо наблюдали за изумительным созданием из-под покрова пляшущих теней. Окончив торжественную песню и поклонившись тайным зрителям, она остановила взгляд на ломких зарослях, где я скрывал своё присутствие, и вдруг, залившись серебристым смехом, помчалась по тропе, петляющей меж умудрённых древностью поникших грабов. И в этот миг я позабыл про всё — о злополучном настоящем и о безотрадном прошлом, отрёкся, распял, похоронил, предал алчущей земле прах воспоминаний, что были моими единственными спутниками с момента горестного рождения и до нынешнего, даровавшего мне первые робкие надежды, часа. Впервые за бесчисленную вереницу лет молчаливые боги снизошли ко мне ответом и милостью, и вот, казалось, свет, что прежде причинял лишь боль, стал притворяться мне ласковым и бережным.

О как же глупо, непростительно и непоправимо я ошибался! Но, ослеплённый дерзкими новорождёнными мечтами, я ринулся, ликуя, вслед за ней, в ослепшем беге не считая шагов, не разбирая пути, терзая кожу тысячью ударами безжалостных ветвей, не смея не назваться, не явить себя, но в помыслах рисуя, как приведу её в свой дом и как представлю, матушка, тебе, и как мы вместе, сбросив тяжкий груз печалей, станем жить, охотиться и наполнять благие ночи ликующим союзом двух, отмеченным в скрижалях бытия как самый верный и самый крепкий из союзов; так, хочется мне думать, предавались радости и вы с моим отцом, где и кем бы он ни был. Это прекрасное, ниспосланное мне иными сферами создание играло со мной, играло, не боясь — такими были мои наивные, обременённые печатью детской глупости, мысли; так я мечтал, не замечая, как повергаю сам себя в бездонную, усеянную смертоносными кольями, яму, чей дол обильно усыпан белеющими, сточенными могильным червем костьми. И вот в исступлённом беге наши неровные пути сошлись, вот мы встретились глазами, и проклял я всекратно то инфернальное мгновение, когда её обезумивший, умоляющий крик, рвущий все нити реальности, терзающий северным промозглым ветром душу, испепеляющий все благостные ожидания крик, навеки смысл песчаный замок моих тщетных, непростительных в своей кощунственной светлости, стремлений и мечтаний. Невольным свидетелем и, в то же время, неистовым творцом и зрел, как угасал, мечась в ожесточённых судорогах, её разум, видел, как содрогнувший мировые столпы ужас отпечатался в её тёмных зрачках, вмиг затопивших несравненную синеву потускневших глаз, как дрожь и неприязнь пробрали каждый изгиб, каждую форму её хрупкого тела, как зашипели седые духи, разгневанные невежественным поруганием безукоризненного представления. Беспощадная истина явилась мне ярким убийственным лучом, гремящей лавиной, покачнувшей тверди разума: она была такой же, как и все, и, как и все, боялась меня, боялась и ненавидела, словно самого низкого, самого подлого, самого опасного и презренного своего врага.

И я помчался прочь, обгоняя взревевший чёрной бурей ветер, будто тысячи плотоядных демонов гнались за мной по пятам, и, с трудом отыскав своё оплетённое гадкой паутиной жилище, скрылся в этой проклятой дыре, тесной, сырой и липкой, покрытой болезненно-бледной ползущей плесенью, спрятался так глубоко, что только волчий плач о потерянных душах мог проникнуть в это убогое узилище, что сжималось, подобно угнетаемому тошнотой желудку от омерзения пред своим обитателем, и там, свернувшись в трепещущий комок жалости и отчаяния, надеялся я укрыться от токсичного враждебного мира и от самого себя, вновь и вновь возвращаясь утратившими всякий контроль помыслами к тем дням, когда я впервые ощутил на себе плеть изгнания, в то поганое утро, когда в воздух летели губительные камни и жгучие слова… Но когда полная луна озарила дрожащим светом встревоженный лес, знакомый голос, на сей раз полнящийся не страхом, но стенающей мольбой, пробившись сквозь сырые пласты вязкой глины, снова коснулся моих ушей, разогнав, словно гигантский нетопырь, роящуюся мошкару воспоминаний.