Тёмное дитя

Движимый фантомами, согретый ложным теплом тлеющих углей надежды, я выбрался наружу, лишённый воли контролировать себя, так, будто одурманенный мелодией сирены, багровым дневным светом проклиная свой острый слух, и, преисполненный раболепной покорности, побрёл в ту сторону, откуда доносилась призывающая речь. Я отыскал отвергшую меня чужую дочь у преющих зловонных границ гниющего бора, где один вид мрачных, угрожающе нависших над головой ветвей, покрытых бледно-жёлтым лишайником, предупреждал случайного путника об опасности здешних маршрутов. Она лежала, распластавшись, на неистово требующей жертвы земле; её зелёные шёлковые одежды испачкались в грязи и редкой вырождающейся ряске, утратив цвет былого торжества, безукоризненные волны смоляных волос потускнели и слиплись от болотных соков, а неумолимая ликующая сила с каждым мигом увлекала её всё глубже вниз, в вязкое ненасытное жерло, где пируют пережившие древность нематоды и задушенные ласками русалок утопленники. О как отчаянно цеплялась она слабыми руками за зыбкую, аморфную почву, но та лишь издевательски проскальзывала меж пальцами, не давая никакой существенной опоры. И даже в час, когда опальная смерть держала её за тонкие изнемогающие ноги, она боялась не холодного касания трясины, влекущего жертву к недрам иномирья, но того, кто явился на её молебный зов. Я не посмел заговорить с ней — смертная обида и терпкая печаль скрепили моё горло, но, предавшись порыву милости, совершил я то, чего никак не должен был совершать: избавив высившийся неподалёку клён от корневой опоры, я бросил существу, ненавидевшему меня всем сердцем, спасительные ветви, вырвал её из лап разгневанных голодных водяных, чей покой был столь вероломно потревожен вторжением в их царство чужака, я спас от верной гибели это никчёмное, невежественное создание; так чем же, скажи мне, матушка, я заслужил её презрение и стойкую, как твердь далёких снежных скал, нелюбовь? Что за достойное самых чёрных богов коварство заставило её отплатить мне тем, чем она отплатила?

В терзаньях и тревогах я провёл тягучую, внезапно онемевшую и ослепшую ночь, вдали от времени, забыв о голоде и нуждах, в тщете усилий гонясь за прекрасным и злым образом, что раз за разом, как бы не пытался я его прогнать, всплывал в кровоточащей памяти блуждающим огнём. Но, когда алое пламя затопило пепельный горизонт, на дальней границе своих владений, где океан полей врезается в неприступный утёс шумящих сосен, я услыхал шаги — проклятый звук, который невозможно перепутать ни с каким другим. Всем своим оскалившимся, ощетинившимся нутром я ощущал опасность; заострившиеся чувства, чья безошибочность ни разу не дала мне повода в них усомниться, кричали об угрозе, а интуиция взывала к охмелевшему рассудку: остановись, замри, не смей! Я знал, я точно знал, что эта встреча не принесёт мне ничего доброго, но мог ли я, ответь мне, матушка, отказать себе в последнем свидании с мечтой, которой не судилось сбыться? Стремительным порывом ветра, невероятными усилиями избегая смертоносных палящих лучей, понёсся я навстречу надвигающимся звукам, и там, на тайной роковой тропе, где разбились вчера мои янтарные иллюзии, я повстречал существ из нечестивого племени, когда-то нас изгнавшего, числом в треть ночей лунного цикла. Мои движения нельзя назвать размеренными или плавными — они воспитывались мастерством охоты и в них читалась неприкрытая угроза, но я возник перед посланниками чужого мира в смиренном образе, пробравшись через заросли кустарника неуклюжим вепрем, закрыв оскал сверкающих остротой жадных клыков, пытаясь не вызвать приступа непременного помешательства, какой всегда случался у любого, повстречавшего меня на пути, но и этих стараний оказалось недостаточно — каждого второго из пришедших пробрала дрожь безумия, и они готовы были броситься вон, если бы те, кто был покрепче духом, не удержали их от постыдного побега. Я вышел к ним, ища глазами ту, что снилась мне ночами в лихорадке, ту, чей кружащий на поляне силуэт оживал сверкающей картиной, лишь стоило сомкнуться моим сонным векам, ту, которая была обязана мне жизнью… Но что нашёл я, если не погибель?

Я очнулся вдали от дома, среди поникших деревянных срубов и едкого отравленного дыма, окружённый дышащими злобой лицами, искривлёнными гримасами пылающей ненависти, и в тот же миг поток внезапной, нестерпимой, неконтролируемой, безудержной боли единым шквалом затопил моё взрыдавшее в агонии сознание, разразил истерзанную грудь сатанинским криком, коснувшимся космических и подземных престолов, извил в содрогающихся конвульсиях изуродованные члены, пронзённые ржавыми железными кольями. Я обнаружил себя накрепко прикованным к вертящемуся осиновому кругу; злорадно скалящееся в зените солнце покрыло мою несчастную кожу вздувшимися волдырями, источающими вязкую слизь, а за спиной моей пылал громадный жертвенный костёр, на котором могли уместиться три десятка оленьих туш. Здесь готовился некий чудовищный ритуал, цель и назначение какого были мне неясны, и я понимал лишь то, что нахожусь в самом центре этой дьявольской церемонии.