Дом был великолепен. Несмотря на разбитые стекла, обшарпанные ризалиты и измалеванные непристойным граффити боковые фасады. Выкрашенный в бледно-розовый цвет, он был словно гостем из Альгамбры, засидевшемся на чужом пиру на склонах ставропольской возвышенности…
Добавить в моё избранное
19 мин, 49 сек 12866
У бедняги явно помутился рассудок… В ответ на ничего не значащий вопрос мой тот понес совершеннейшею дичь, в которой сам черт не разберет. Русского языка не знал, казалось, вовсе. Бессмысленный его лепет прерывался только каким-то английским рефреном, который был записан мной по моему разумению»… — Представляю, как трудно было расслышать язык Мильтона и Донна в звуках, доносившихся из шамкающего беззубого рта, хотя полковник Бентковский был силен в английском.
Откуда Вам это известно? — вырвалось у Антона, который слушал с равномерно возрастающим интересом.
— Да вот — прочитай сам, — и старик протянул Андрею желтую, замусоленную страницу рукописи.
Антон заглянул на страницу и прочитал посреди убористым почерком исписанного листа единственную записанную по-английски фразу:
«Chase them forever … for the three of my brethren.»
— Странные вещи, правда? — довольный произведенным на Антона впечатлением, спросил Яков Сергеевич.
Андрей пожал плечами, не зная, что сказать. Он должен был до конца выдержать роль желторотого птенца. На самом деле, от его внимания, естественно, не ускользнуло различие почерков в предъявленных стариком страницах. Если старик играл комедию, то весьма дешевого свойства. Между тем Яков Сергеевич входил во вкус (Антон уже не сомневался, что тот читал опус собственного сочинения):
— «Я, похоже, продвинулся в моем расследовании, — читал Яков Сергеевич, стараясь воспроизвести голос воображаемого Бентковского, затем поднял палец и внушительно повторив — расследовании!», продолжил читать:
— «Мещанин Анпилогов рассказал мне самолично слышанную им историю о том, как в 1815 г. казаки-хоперцы зарубили на этом самом месте троих цыганчат. После того, как, играючи, те бросились на казаков с деревянными саблями… Среди зарубленных оказался и малютка-малаец, похищенный цыганами у известного архитектора, англичанина, который жил тогда в Пятигорске. Дело темное.»
Мать была так привязана к этому мальчишке, что через некоторое время наложила на себя руки. Сказывают, что она самолично укутала его труп в кучу пестрого тряпья и похоронила отдельно от всех остальных, на том же месте, где имела место резня. В припадке безумия, цыганка наложила проклятье на всех потомков тех, кто участвовал в бойне … Согласно проклятью, они должны были«….»
Яков Сергеевич закрыл рукопись, прокашлялся и по-дикторски отчетливо, суховатым тоном подытожил:
— Здесь рукопись обрывается. Больше в бумагах Бентковского я ни слова не нашел о проклятом месте… Что же было потом? По некоторым сведениям, сначала там была чья-то землянка, а затем, когда на улице стали появляться добротные каменные дома, землянку засыпали и на ее месте построили дом купцы Волобуевы. Построили себе на беду, как выяснилось вскоре. Но об этом я уже рассказал вчера.
— Вы рассказали не все. Обещали еще про трагедию — сказал Антон.
— Обещал — расскажу. В летописи дома ярчайшее событие — жестокое убийство четверых гимназистов, в том числе двух племянниц Волобуевых. Это и была трагедия. А может быть, в этом и была трагедия. Как меняет смысл слов какой-то предлог, не так ли?
Антон обдумывал смысл слова старика. Тот между тем продолжал:
— Гимназистов нашли в доме с признаками асфиксии и с обожженными, а у кого-то и обугленными ладонями. У одного и вовсе не было кисти. Кожа по всему телу у всех четверых была покрыты мелкими, но глубокими покусами, как будто их затравили стаей фокстерьеров. Не можешь предположить, что стряслось с этими гимназистами? — с этими словами Яков Сергеевич метнул островато-пронизывающий взгляд на Андрея.
— Говорят, — продолжил старик, — в одной из «башен» они там и до сих пор сидят. Вот Вы, ребятки, сходите туда, да и проведайте их.
Андрею стало не по себе. Старик настолько откровенно пугал Антона и в тоже время настолько при этом блефовал, что этому было трудно подобрать какое-то объяснение. Но, с другой стороны, то, что казалось обдуманно кричащим фарсом, могло оказаться просто весенним обострением. Антону сразу вспомнились намеки замдекана о психическом состоянии Якова Сергеевича.
— Вот, молодой человек, какие находки иного делают краеведы, и чем они пробавляются в часы досуга. Впрочем, вопреки молве, я не краевед. Это, скорее, конек.
— А кто же Вы, Яков Сергеевич?
В глазах старика мелькнула на мгновение глубоко загнанная безуминка, и они совершенно остекленели. Помолчав с полминуты, и придав лицу сакраментально-серьезное выражение, старик изрек:
— Я служу капельдинером при театре сестёр Волобуевых… Антон несколько мгновений не решался побеспокоить Якова Сергеевича, что позволило ему внимательнее осмотреть комнату. Проигрыватель грампластинок. На стенах с бледновато-желтыми обоями репродукции каких-то картин в духе примитивизма. Индонезийские «демонические» маски… Из смежной комнаты вошел огромный кот и прыгнул старику на колени.
Откуда Вам это известно? — вырвалось у Антона, который слушал с равномерно возрастающим интересом.
— Да вот — прочитай сам, — и старик протянул Андрею желтую, замусоленную страницу рукописи.
Антон заглянул на страницу и прочитал посреди убористым почерком исписанного листа единственную записанную по-английски фразу:
«Chase them forever … for the three of my brethren.»
— Странные вещи, правда? — довольный произведенным на Антона впечатлением, спросил Яков Сергеевич.
Андрей пожал плечами, не зная, что сказать. Он должен был до конца выдержать роль желторотого птенца. На самом деле, от его внимания, естественно, не ускользнуло различие почерков в предъявленных стариком страницах. Если старик играл комедию, то весьма дешевого свойства. Между тем Яков Сергеевич входил во вкус (Антон уже не сомневался, что тот читал опус собственного сочинения):
— «Я, похоже, продвинулся в моем расследовании, — читал Яков Сергеевич, стараясь воспроизвести голос воображаемого Бентковского, затем поднял палец и внушительно повторив — расследовании!», продолжил читать:
— «Мещанин Анпилогов рассказал мне самолично слышанную им историю о том, как в 1815 г. казаки-хоперцы зарубили на этом самом месте троих цыганчат. После того, как, играючи, те бросились на казаков с деревянными саблями… Среди зарубленных оказался и малютка-малаец, похищенный цыганами у известного архитектора, англичанина, который жил тогда в Пятигорске. Дело темное.»
Мать была так привязана к этому мальчишке, что через некоторое время наложила на себя руки. Сказывают, что она самолично укутала его труп в кучу пестрого тряпья и похоронила отдельно от всех остальных, на том же месте, где имела место резня. В припадке безумия, цыганка наложила проклятье на всех потомков тех, кто участвовал в бойне … Согласно проклятью, они должны были«….»
Яков Сергеевич закрыл рукопись, прокашлялся и по-дикторски отчетливо, суховатым тоном подытожил:
— Здесь рукопись обрывается. Больше в бумагах Бентковского я ни слова не нашел о проклятом месте… Что же было потом? По некоторым сведениям, сначала там была чья-то землянка, а затем, когда на улице стали появляться добротные каменные дома, землянку засыпали и на ее месте построили дом купцы Волобуевы. Построили себе на беду, как выяснилось вскоре. Но об этом я уже рассказал вчера.
— Вы рассказали не все. Обещали еще про трагедию — сказал Антон.
— Обещал — расскажу. В летописи дома ярчайшее событие — жестокое убийство четверых гимназистов, в том числе двух племянниц Волобуевых. Это и была трагедия. А может быть, в этом и была трагедия. Как меняет смысл слов какой-то предлог, не так ли?
Антон обдумывал смысл слова старика. Тот между тем продолжал:
— Гимназистов нашли в доме с признаками асфиксии и с обожженными, а у кого-то и обугленными ладонями. У одного и вовсе не было кисти. Кожа по всему телу у всех четверых была покрыты мелкими, но глубокими покусами, как будто их затравили стаей фокстерьеров. Не можешь предположить, что стряслось с этими гимназистами? — с этими словами Яков Сергеевич метнул островато-пронизывающий взгляд на Андрея.
— Говорят, — продолжил старик, — в одной из «башен» они там и до сих пор сидят. Вот Вы, ребятки, сходите туда, да и проведайте их.
Андрею стало не по себе. Старик настолько откровенно пугал Антона и в тоже время настолько при этом блефовал, что этому было трудно подобрать какое-то объяснение. Но, с другой стороны, то, что казалось обдуманно кричащим фарсом, могло оказаться просто весенним обострением. Антону сразу вспомнились намеки замдекана о психическом состоянии Якова Сергеевича.
— Вот, молодой человек, какие находки иного делают краеведы, и чем они пробавляются в часы досуга. Впрочем, вопреки молве, я не краевед. Это, скорее, конек.
— А кто же Вы, Яков Сергеевич?
В глазах старика мелькнула на мгновение глубоко загнанная безуминка, и они совершенно остекленели. Помолчав с полминуты, и придав лицу сакраментально-серьезное выражение, старик изрек:
— Я служу капельдинером при театре сестёр Волобуевых… Антон несколько мгновений не решался побеспокоить Якова Сергеевича, что позволило ему внимательнее осмотреть комнату. Проигрыватель грампластинок. На стенах с бледновато-желтыми обоями репродукции каких-то картин в духе примитивизма. Индонезийские «демонические» маски… Из смежной комнаты вошел огромный кот и прыгнул старику на колени.
Страница 3 из 6
