Дом был великолепен. Несмотря на разбитые стекла, обшарпанные ризалиты и измалеванные непристойным граффити боковые фасады. Выкрашенный в бледно-розовый цвет, он был словно гостем из Альгамбры, засидевшемся на чужом пиру на склонах ставропольской возвышенности…
Добавить в моё избранное
19 мин, 49 сек 12873
Похоже, что в палас что-то было завернуто.
— Даа… Ну и смрад — сказал Антон, и пошевелил палас длинной корягой-дубиной. Такая же была в руках у Виктора, стоявшего рядом.
И тогда кто-то пошевелился внутри… Веселое лицо просыпающегося уродца показалось из разноцветного тряпья и вновь скрылось. Один глаз был полуоткрыт, а длинные черные ресницы второго — закрытого-ниспадали на бронзово-смуглую щеку. Девчонки завизжали и выбежав из подвала, рванули вверх по лестнице. Антон и Виктор принялись мутузить дубинками, что есть сил, но задорный хохоток не умолкал, а становился все громче. Малютка уже резвился. Он раскидывал по комнате ошметки своего пестрого облачения. Его жемчужные зубки выстукивали дробь, а в визгливых и неразборчивых, страшноватым дискантом выкрикиваемых звуках, Антон разобрал почти отчетливое «Chase them forever … for the three of my brethren… В городе группы волонтеров прочесывали лесистые окрестности и городской парк.»
На третий день, глядя на то, как на забор, установленный перед домом на Комсомольской 100, девушка-волонтер наклеивает объявление о пропавших без вести (на котором виднелись 4 крупных фото), старик решил, что этой же ночью он сделает для жертвенных доброе дело.
Дождавшись заката, он вышел из дома, чтобы совершить задуманное.
Всего-лишь надо было переклеить объявление с внешней стороны забора на внутреннюю. Чтобы те, кто смотрят с той стороны, поняли, что они пропали, что это они вышли из дома и не вернулись два дня тому назад. Какая на ком была верхняя одежда, какого цвета, волосы, глаза и другие приметы. А что? Так хотя бы… Жертвенным нельзя впасть в самозабвение. Лучше читать о себе, чем годами глядеть на глухой забор за окном.
Полубесплотные глаза могут читать. Пусть даже одно и тоже, пока не потеряется смысл слов и не забудутся собственные имена и лица. А ведь и такое может случиться. Но тогда пьеса потеряет «пуант», а говоря по-русски — изюминку.
Погружаясь в дремоту под привычное бормотание очередного ток-шоу в телевизоре, Яков Сергеевич думал о том, что никого уже не осталось, — ни директора, ни режиссера, ни театра. Но он-то остался… Тут же старик мысленно осёкся.
Для каждого времени — своя маска. Но пора было снять и эту маску, для кого она сейчас была нужна?
Архитектор-эмигрант, заседатель полкового правления 4-й бригады Кавказского линейного войска, статный капельдинер, чудаковатый пенсионер-краевед… Кто он на самом деле? Маски ветшают, времена беззвучно исчезают в воронке Времени. Но каждый раз тех, которые уходят играть к малютке, надо утешить. А как утешить? Рассказать им их страхи.
Но вот можно ли рассказать себе свой собственный страх? Страх можно заговорить, как зубную боль, но его нельзя рассказать… А ведь самый большой страх — так никогда и не вспомнить, кто он, и сколько ему лет, и почему он должен жить всегда рядом, но никогда не вместе с ним — со своим ненасытным малюткой.
-Four in, four out — подумал старик, доставая из футляра пластинку, затем включил проигрыватель, нежно поставил иглу на блестящую набегающую гладь — словно пустил кораблик по волнам памяти и грез, и в который раз, вызвал к жизни невозможно-далекие протяжные куплеты.
Напевая себе под нос, Яков Сергеевич как бы соединялся в одно целое с маняще-сладким и глуховатым голосом Александра Вертинского, словно доносящимся из-за неприступных стен розово-каменной Альгамбры:
— Увы, на жизни склоне Сердца все пресыщенней, И это очень жаль… У маленького Джонни Горячие ладони И зубы, как миндаль.
И зубы, как миндаль.
— Даа… Ну и смрад — сказал Антон, и пошевелил палас длинной корягой-дубиной. Такая же была в руках у Виктора, стоявшего рядом.
И тогда кто-то пошевелился внутри… Веселое лицо просыпающегося уродца показалось из разноцветного тряпья и вновь скрылось. Один глаз был полуоткрыт, а длинные черные ресницы второго — закрытого-ниспадали на бронзово-смуглую щеку. Девчонки завизжали и выбежав из подвала, рванули вверх по лестнице. Антон и Виктор принялись мутузить дубинками, что есть сил, но задорный хохоток не умолкал, а становился все громче. Малютка уже резвился. Он раскидывал по комнате ошметки своего пестрого облачения. Его жемчужные зубки выстукивали дробь, а в визгливых и неразборчивых, страшноватым дискантом выкрикиваемых звуках, Антон разобрал почти отчетливое «Chase them forever … for the three of my brethren… В городе группы волонтеров прочесывали лесистые окрестности и городской парк.»
На третий день, глядя на то, как на забор, установленный перед домом на Комсомольской 100, девушка-волонтер наклеивает объявление о пропавших без вести (на котором виднелись 4 крупных фото), старик решил, что этой же ночью он сделает для жертвенных доброе дело.
Дождавшись заката, он вышел из дома, чтобы совершить задуманное.
Всего-лишь надо было переклеить объявление с внешней стороны забора на внутреннюю. Чтобы те, кто смотрят с той стороны, поняли, что они пропали, что это они вышли из дома и не вернулись два дня тому назад. Какая на ком была верхняя одежда, какого цвета, волосы, глаза и другие приметы. А что? Так хотя бы… Жертвенным нельзя впасть в самозабвение. Лучше читать о себе, чем годами глядеть на глухой забор за окном.
Полубесплотные глаза могут читать. Пусть даже одно и тоже, пока не потеряется смысл слов и не забудутся собственные имена и лица. А ведь и такое может случиться. Но тогда пьеса потеряет «пуант», а говоря по-русски — изюминку.
Погружаясь в дремоту под привычное бормотание очередного ток-шоу в телевизоре, Яков Сергеевич думал о том, что никого уже не осталось, — ни директора, ни режиссера, ни театра. Но он-то остался… Тут же старик мысленно осёкся.
Для каждого времени — своя маска. Но пора было снять и эту маску, для кого она сейчас была нужна?
Архитектор-эмигрант, заседатель полкового правления 4-й бригады Кавказского линейного войска, статный капельдинер, чудаковатый пенсионер-краевед… Кто он на самом деле? Маски ветшают, времена беззвучно исчезают в воронке Времени. Но каждый раз тех, которые уходят играть к малютке, надо утешить. А как утешить? Рассказать им их страхи.
Но вот можно ли рассказать себе свой собственный страх? Страх можно заговорить, как зубную боль, но его нельзя рассказать… А ведь самый большой страх — так никогда и не вспомнить, кто он, и сколько ему лет, и почему он должен жить всегда рядом, но никогда не вместе с ним — со своим ненасытным малюткой.
-Four in, four out — подумал старик, доставая из футляра пластинку, затем включил проигрыватель, нежно поставил иглу на блестящую набегающую гладь — словно пустил кораблик по волнам памяти и грез, и в который раз, вызвал к жизни невозможно-далекие протяжные куплеты.
Напевая себе под нос, Яков Сергеевич как бы соединялся в одно целое с маняще-сладким и глуховатым голосом Александра Вертинского, словно доносящимся из-за неприступных стен розово-каменной Альгамбры:
— Увы, на жизни склоне Сердца все пресыщенней, И это очень жаль… У маленького Джонни Горячие ладони И зубы, как миндаль.
И зубы, как миндаль.
Страница 6 из 6
