Валерий Викторович сидел на табуретке перед журнальным столиком илистал альбом состарыми фотографиями. Онмедленно переворачивал тяжелые отпорыжевшего клея страницы, тоидело смачивая пальцы слюной— дурная привычка, приобретенная еще втевремена, когда страницы книг нужно было разрезать ножом для бумаги иони постоянно слипались вместе.
Добавить в моё избранное
16 мин, 16 сек 2100
Вжелтом свете настольной лампы люди нафотографиях выглядели пластиковыми, ненастоящими— сказывалась манера советских фотоателье, укоторых лучше всего получались фотокарточки для будущих надгробий. Впрочем, всех этих людей уже действительно небыло вживых, подумал Валерий Викторович итутже испуганно сам себя поправил— он-то пока еще был побольшому счету здоров.
Фотоальбомы хранились вкомнате сына. Нафотографиях Вите везде было небольше семнадцати, хотя онпогиб втридцать девять. Многие его вещи непереставляли уже лет тридцать, Валерий Викторович лишь стирал пыль каждым субботним утром. Устарого проигрывателя заело крышку, внем так иосталась пластинка «Землян», привезенная Витей изМосквы, когда онеще возвращался домой наканикулы. Наполке закрытого секретера тугим монолитом, таким, что инедостанешь ниодну книгу, выстроились школьные учебники идвенадцать бежевых томов детской энциклопедии, которые когда-то стаким трудом приходилось выменивать узнакомых надетективы.
Валерий Викторович долго смотрел напоследнюю фотографию вальбоме, цветную,— Витя стоит всвоей военной форме, чуть наклонившись вперед, аони сженой сидят, получается такой своеобразный треугольник излиц. УВалерия Викторовича сВитей одинаковые усы, разве что уотца чуть порыжее отсигарет и подлиннее. Жена вкаком-то польском трикотаже, который привозил тогда еебрат Павел изсвоих командировок.
Нет уже брата Павла, иникого нет, инебудет никогда. Скакой-то неожиданной для самого себя злостью Валерий Викторович захлопнул альбом, отозвавшийся гулким звуком. Надобы заварить свежий чай, подумал он, новставать неспешил— ноги унего были больные, илишних движений Валерий Викторович предпочитал неделать. Онпереводил взгляд сошкафа насекретер, сподоконника наполку, без всякой цели, словно пассажир впоезде.
Что-то вдруг остановило его взгляд, какая-то неаккуратность почудилась взастывшем навсегда интерьере. Будтобы внизу закроватью, закрывая нижний угол ковра, темным пятном свалена какая-то бесформенная куча одежды.
Валерий Викторович протер очки рукавом пиджака ивновь посмотрел наковер. Свет лампы высекал нанем освещенный полукруг. Книзу отэтого полукруга желтоватые полосы икрасно-коричневые узоры темнели и, наконец, растворялись вгустой, непроницаемой черноте. Там должна была находиться розетка— внее обычно включали пылесос— ноникаких контуров невозможно было различить.
Первой мыслью было включить верхний свет. Можно было передвинуть лампу— иэто сомнительное пятнобы немедленно рассеялось. Можно было просто пройти через комнату втот угол— всего-то шагов пять.
Однако Валерий Викторович неторопился, оправдывая себя артрозом издравым смыслом. Этоже был всего лишь обычный темный угол комнаты. Иему самому было уже нешесть лет, ашестьдесят. Вмолодости онработал вметро, ходил погрязным подсобным тоннелям, где шныряли крысы. Как-то раз фонарь погас, иему пришлось почти два километра пройти на ощупь. Валерий Викторович прошел этот путь спокойно, даже снекоторым упоением отсознания собственного бесстрашия. Вот исейчас ему хотелось сохранить достоинство, непугаясь, как ребенок.
Валерий Викторович медленно, мучительно встал стабуретки, опершись обеими руками остолик, ипобрел вгостиную, где мелькали тени отбеззвучно вещающего телевизора. Настольную лампу онтак иоставил включенной.
Впонедельник Валерий Викторович приходил сработы немного раньше. Вего обязанности завхоза входил учет стройматериалов наскладе, который располагался надругом конце города. Виктор Васильевич всегда выезжал туда снебольшим запасом, чтобы вернуться домой невшесть, авполшестого.
Около почтовых ящиков вподъезде Валерий Викторович остановился, чтобы перевести дух. Подъем полестнице для него впоследние годы представлялся пыткой, черной вехой, делящей день надве части— доподъема ипосле. Почему, почему впятиэтажных домах непредусматривали лифтов? Экономили наздоровье людском, сволочи кремлевские. План перевыполняли, наверное. Пусть попробовалибы добраться насамую верхотуру стаким артрозом, когда чувствуешь, как кости скрипят друг одруга, когда темнеет вглазах отэтой боли впальцах ног иколенях.
Старый завхоз уцепился заперила, зажав портфель под мышкой, и, потеряв изрядную долю своей благообразности, толи запрыгал, толи пополз вверх.
Первый пролет. Внутренняя рама окна пуста уже много лет. Сбоку— еще несколько почтовых ящиков; уполовины дверцы безвольно отвисли, обнажив свернутые рулоны предвыборных газет.
Второй пролет показался каким-то простым икоротким; Валерий Викторович, неостанавливаясь, проскочил лестничную площадку ипреодолел сразу итретий. Словно разряд прошел через колено. Морщась, завхоз смотрел нанаклейки изтурецких жвачек, которыми вначале девяностых кто-то обклеил здесь подоконник.
Четвертый. Черные металлические двери, окурки наполу. Ктоже курит около квартиры, когда можно подойти кокну? Заним— пятый пролет.
Фотоальбомы хранились вкомнате сына. Нафотографиях Вите везде было небольше семнадцати, хотя онпогиб втридцать девять. Многие его вещи непереставляли уже лет тридцать, Валерий Викторович лишь стирал пыль каждым субботним утром. Устарого проигрывателя заело крышку, внем так иосталась пластинка «Землян», привезенная Витей изМосквы, когда онеще возвращался домой наканикулы. Наполке закрытого секретера тугим монолитом, таким, что инедостанешь ниодну книгу, выстроились школьные учебники идвенадцать бежевых томов детской энциклопедии, которые когда-то стаким трудом приходилось выменивать узнакомых надетективы.
Валерий Викторович долго смотрел напоследнюю фотографию вальбоме, цветную,— Витя стоит всвоей военной форме, чуть наклонившись вперед, аони сженой сидят, получается такой своеобразный треугольник излиц. УВалерия Викторовича сВитей одинаковые усы, разве что уотца чуть порыжее отсигарет и подлиннее. Жена вкаком-то польском трикотаже, который привозил тогда еебрат Павел изсвоих командировок.
Нет уже брата Павла, иникого нет, инебудет никогда. Скакой-то неожиданной для самого себя злостью Валерий Викторович захлопнул альбом, отозвавшийся гулким звуком. Надобы заварить свежий чай, подумал он, новставать неспешил— ноги унего были больные, илишних движений Валерий Викторович предпочитал неделать. Онпереводил взгляд сошкафа насекретер, сподоконника наполку, без всякой цели, словно пассажир впоезде.
Что-то вдруг остановило его взгляд, какая-то неаккуратность почудилась взастывшем навсегда интерьере. Будтобы внизу закроватью, закрывая нижний угол ковра, темным пятном свалена какая-то бесформенная куча одежды.
Валерий Викторович протер очки рукавом пиджака ивновь посмотрел наковер. Свет лампы высекал нанем освещенный полукруг. Книзу отэтого полукруга желтоватые полосы икрасно-коричневые узоры темнели и, наконец, растворялись вгустой, непроницаемой черноте. Там должна была находиться розетка— внее обычно включали пылесос— ноникаких контуров невозможно было различить.
Первой мыслью было включить верхний свет. Можно было передвинуть лампу— иэто сомнительное пятнобы немедленно рассеялось. Можно было просто пройти через комнату втот угол— всего-то шагов пять.
Однако Валерий Викторович неторопился, оправдывая себя артрозом издравым смыслом. Этоже был всего лишь обычный темный угол комнаты. Иему самому было уже нешесть лет, ашестьдесят. Вмолодости онработал вметро, ходил погрязным подсобным тоннелям, где шныряли крысы. Как-то раз фонарь погас, иему пришлось почти два километра пройти на ощупь. Валерий Викторович прошел этот путь спокойно, даже снекоторым упоением отсознания собственного бесстрашия. Вот исейчас ему хотелось сохранить достоинство, непугаясь, как ребенок.
Валерий Викторович медленно, мучительно встал стабуретки, опершись обеими руками остолик, ипобрел вгостиную, где мелькали тени отбеззвучно вещающего телевизора. Настольную лампу онтак иоставил включенной.
Впонедельник Валерий Викторович приходил сработы немного раньше. Вего обязанности завхоза входил учет стройматериалов наскладе, который располагался надругом конце города. Виктор Васильевич всегда выезжал туда снебольшим запасом, чтобы вернуться домой невшесть, авполшестого.
Около почтовых ящиков вподъезде Валерий Викторович остановился, чтобы перевести дух. Подъем полестнице для него впоследние годы представлялся пыткой, черной вехой, делящей день надве части— доподъема ипосле. Почему, почему впятиэтажных домах непредусматривали лифтов? Экономили наздоровье людском, сволочи кремлевские. План перевыполняли, наверное. Пусть попробовалибы добраться насамую верхотуру стаким артрозом, когда чувствуешь, как кости скрипят друг одруга, когда темнеет вглазах отэтой боли впальцах ног иколенях.
Старый завхоз уцепился заперила, зажав портфель под мышкой, и, потеряв изрядную долю своей благообразности, толи запрыгал, толи пополз вверх.
Первый пролет. Внутренняя рама окна пуста уже много лет. Сбоку— еще несколько почтовых ящиков; уполовины дверцы безвольно отвисли, обнажив свернутые рулоны предвыборных газет.
Второй пролет показался каким-то простым икоротким; Валерий Викторович, неостанавливаясь, проскочил лестничную площадку ипреодолел сразу итретий. Словно разряд прошел через колено. Морщась, завхоз смотрел нанаклейки изтурецких жвачек, которыми вначале девяностых кто-то обклеил здесь подоконник.
Четвертый. Черные металлические двери, окурки наполу. Ктоже курит около квартиры, когда можно подойти кокну? Заним— пятый пролет.
Страница 1 из 6
