Волшебница

Туда!«, и толпа неистовала в неслыханной эйфории, а потом была секунда неизвестности, в которую перехватило дух и замерло сердце, это был последний момент, когда мы были ещё связаны на ментальном уровне с тем семнадцатилетним пацаном, который трахал свою несовершеннолетнюю подружку на грязном, полуистлевшем одеяле на чердаке старой хрущёвки… Да, я оказался одним из, простите, сперматозоидов прыщавого мальчишки, который только что потерял свою девственность. К счастью, я чересчур быстро оценил обстановку и определил точку выхода… Да, я нашёл её вперёд всех… Но потом, когда я оказался один-оденёшенек, внутри надёжной оболочки, такой родной, увидев её второй раз в своей жизни и впервые осознавая это — меня захлестнула волна отчаяния… Знаете, каково это — провести девять месяцев в камере смертника, со дня на день ожидающего исполнения приговора, и лишь где-то на задворках сознания тлеет уголёк надежды — а вдруг помилуют?… Конечно, я с самого начала начал активно делиться, но не более, чем через полчаса, в сознании начали всплывать мои примитивные познания в медицине, в частности касающиеся венерических болезней, абортов, выкидышей… За какие-то доли секунды, во время оргазма того пацана, я понял, что моё выживание зависит от Господа Случая, да,» Добраться Первым«было моей первостепенной задачей, и я её с блеском выполнил, но именно в тот момент я узнал ещё массу вещей, которые, видит Господь, я бы по сегодняшний день лучше бы и не знал.»

Я заглянул в Душу того пацана. Да у него не было даже полового влечения к той толстой и некрасивой девчёнке, которая ему отдавалась лишь потому, что её подруги, такие же безобразные дуры, вовсю болтали налево и направо, что быть в 14 лет ещё девственницей — это отстой, и что ты никогда и ничем ничего не добьёшься в жизни, если будешь выставлять свои моральные принципы напоказ, хотя ни одна из них и не думала отдаваться первому встречному, всем просто было интересно, кто же первым поделится впечатлениями, а «как оно бывает?». Пацан пыхтел над ней из похожих причин, просто там было немного проще — «Сунул, плюнул, да пошёл», ну, не гламурная, конечно, зато мужик! Ох, сколько же переживаний и мучительного ожидания предоставила мне озабоченная социальным статусом и ограниченная старыми моральными устоями предков молодёжь… Ежедневные промывки мозгов маменькой, которая сама умудрилась в 16 лет родить ту самую дочку, и психические срывы пресловутой дочки, моей будущей мамаши, заканчивающиеся таблетками, шприцами и в конце-концов раздаче своей дырки на панели в качестве несовершеннолетней беременной проститутки, реанимация, психиатрия, одиночество, две попытки самоубийства… И ежесекундные мысли о жене и сыне — как они там, ведь они даже не знают, что со мной произошло, в тот момент рядом никого не было, хотя бы ради того, чтобы увидеть образ. Да, со временем мы научились приблизительно определять образ переброшенного — куда его перебрасывали, оставалось неизвестным, этого не знала даже сама дочь. Я видел два раза, как она это делает — сердитый взгляд из-под бровей, глаза вспыхивают зелёным огнём, потом она, с какой-то змеиной грацией, скользит к жертве и неуловимым движением хватает её рукой за горло. Открыв рот, она издаёт звук, похожий на резкий вздох, что-то вроде «А-аах» и в следующий момент на месте перебрасываемого остаётся лишь лёгкое зеленоватое облачко, которое через секунду бесследно растворяется в воздухе. После четвёртой или пятой переброски мы поняли, что если внимательно всмотреться в облачко, то можно увидеть образ того, во что был превращён перебрасываемый, туманный, невнятный, но хотя бы дающий приблизительное понятие о том, сколько же ждать обратно родного человека.

Вытащить назад дочь не могла никого. Все разговоры, ругань, слёзы, мольба, угрозы ничего не приносили — переброски повторялись снова и снова, и чаще всего в них попадал я. То ли дочь была сильней привязана к матери, то ли я чаще находился рядом с ней, потому что жена уже прочно сидела на сильных успокоительных и вздрагивала при каждом возгласе дочери, я, по-любому, исполнял роль громоотвода. Потому что я любил её, любил крепкой отцовской любовью, мою маленькую волшебницу, потому что она росла необычайно живым и развитым ребёнком, и я был готов простить ей все те ужасы, которые мне пришлось пережить из-за её прихоти, ради пары минут её звонкого, заливистого, беспричинного детского смеха, когда она летела к небесам на качелях, а потом, возвратившись на грешную землю, и прокричав «Ещё! Сильней!» быть вновь отправленной нежным толчком моей руки обратно вверх, к детскому счастью… Руки уже не росли отдельными кустиками, они уже устилали всё пространство густой порослью, и мне уже приходилось буквально продираться сквозь чащу, тем более, руки стали намного выше, и некоторые уже доставали мне почти по локоть. Иногда та или другая хваталась за меня, поначалу я вздрагивал и судорожно выдёргивал руку или ногу из объятий, но потом привык и даже начал испытывать какое-то удовлетворение.«Ту-у-у-да, ту-у-у-да!»…