Темень непроглядная. Тяжёлый, влажный, отдающий плесенью воздух стекает в лёгкие. Где это я?
Добавить в моё избранное
21 мин, 21 сек 14629
— шептали они, и я шёл, величественно возвышаясь над колыхавшимися полями. Местность стала холмистой, исчез болотный запах и ноги перестали разъезжаться. Я воспрял духом, уже будучи уверенным, что смогу быстро найти выход. Поднявшись на небольшой, но довольно-таки крутой холмик, я остановился. В низине передо мной происходило что-то непонятное. Непонятное и нехорошее. Я увидел, что стаи рук пытаются вскарабкаться на холм, словно сбегая от чего-то ужасного, что-то гнало их, и они ползли, медленно и неуклюже, отбрасывая более слабых своих собратьев или же попросту вдавливая их в грунт. Остановившись, я прислушался. Нет, зов всё ещё был — Ту-у-у-да!«…, и он вёл меня именно в ту выжженную дотла низину, из которой бежали в ужасе руки. Я переключил зрение в звуковой диапазон и меня захлестнула волна страха и безысходности. Если в первый раз я увидел всего лишь красный туман и пару угловатых теней, то теперь это была какая-то сплошная какафония из ярких багрово-кровяных всполохов и чёрных образов ночных кошмаров психопата — вот идёт маленькая пятилетняя девочка со снесённым наполовину черепом, из которого виднеется мозг, его даже можно потрогать, он скользкий и мягкий, вот на тебя кидается немецкая овчарка с оторванной нижней челюстью, которая всё ещё болтается на останках кожи, вот идёт, шатаясь, какой-то мужик, падает на колени и с размаху втыкает оба указательных пальца себе в глаза и вытаскивает их с хлюпающим звуком, а с пальцев стекает что-то тёмное и капает на землю, вот идёт девушка с округлым животиком, она вдруг садится на землю и, немыслимо изогнувшись, засовывает свою руку по локоть во влагалище и вытаскивает оттуда извивающийся, истекающий кровью, недоношенный плод, который своими немыслимыми криками порождает новые образы… Я в ужасе закрыл глаза и потряс головой. Зрение вернулось в нормальное состояние. Вглядевшись в низину, я заметил, что долина выжжена в идеальной окружности, лишь края были без резкого перехода, здесь огонь как-бы ослабел, и те руки, которые были обожжены лишь частично, всё ещё пытались спастись бегством. Увеличив картинку, я увидел, что в центре чёрного круга всё ещё копошатся несколько рук над каким-то телом.»
«Ту-у-у-да!» — шепнули голоса, и я начал решительно спускаться с холма… Как-то раз, в те редкие общие минуты счастья, которые мы пережили с моей дочкой, я спросил — зачем ты это делаешь? — и этим всё испортил. Она перестала хохотать, глядя на меня, с испачканным в мороженном носом, в которое я неуклюже воткнулся, пытаясь увернуться от внезапно прилетевшей осы, и в её глазах на какое-то мгновение промелькнула усталость. Она отставила стаканчик с недоеденным мороженным в сторону, слезла со стула, и, не глядя на меня, сказала со всей детской серьёзностью:«Пойдём домой, папа, а то мама о п я т ь начнёт беспокоиться»… И именно эта серьёзность, за которой, как я понял много позже, скрывалась недетская тоска, меня тогда настолько поразила, что я больше никогда не затрагивал эту тему, в отличии от моей полусумасшедшей жены, которая, пропустив нечаянно (а может быть и намеренно) вечернюю порцию успокоительного, при любом случае любившей устроить скандал, который в лучшем случае заканчивался рыданиями в моих и дочерних объятиях и последующим восемнадцатичасовым сном и тихим трёхдневным запоем (вино в баре пополнялось без моего ведома), в худшем случае — переброской. И не смотря ни на что, я любил их всех троих, даже если сын ходил тенью по дому и я почти не видел его, даже если жена превратилась в наркоманку и алкоголичку и жила в своём мире, даже если дочь порой так жестоко обходилась со мной — я ни за что бы на свете не отказался бы от них, они были самыми родными и любимыми… Новая способность моего зрения — приближать изображение, как подзорная труба — обманула меня, шагать пришлось намного дольше, чем я предполагал. Вокруг валялись обгоревшие останки рук, некоторые всё ещё конвульсивно подёргивались и я даже в некоторой мере порадовался, что у меня напрочь отсутствует обоняние. Оказывается, воображение сыграло со мной сразу после переброски злую шутку — я действительно, опираясь на звуковые и осязательные образы, подумал, что воняло канализацией, в действительности я не ощущал ни единого запаха. В какой-то момент мелькнула шальная мысль переключить зрение в звуковой режим, но я тут же засунул её куда подальше — с меня хватило последнего зрелища. Я просто чувствовал, что выход уже близко, а потому решил не отвлекаться и уверенно подошёл к центру чёрного круга. Там, в окружении пары дюжин искалеченных рук лежала моя дочь. Несколько почти сожженных дотла рук, намертво вцепившись в конечности и волосы, пытались её удержать на земле. Я замер в полуметре от её ног. Её большие красивые глаза посмотрели на меня с немым вопросом — и что же дальше? Как ты теперь поступишь? Воспользовавшись тем, что моя дочь отвлеклась на меня, две руки подползли с разных сторон и залезли ей в рот. Резко рванувшись в разные стороны, они оторвали ей нижнюю челюсть.
«Ту-у-у-да!» — шепнули голоса, и я начал решительно спускаться с холма… Как-то раз, в те редкие общие минуты счастья, которые мы пережили с моей дочкой, я спросил — зачем ты это делаешь? — и этим всё испортил. Она перестала хохотать, глядя на меня, с испачканным в мороженном носом, в которое я неуклюже воткнулся, пытаясь увернуться от внезапно прилетевшей осы, и в её глазах на какое-то мгновение промелькнула усталость. Она отставила стаканчик с недоеденным мороженным в сторону, слезла со стула, и, не глядя на меня, сказала со всей детской серьёзностью:«Пойдём домой, папа, а то мама о п я т ь начнёт беспокоиться»… И именно эта серьёзность, за которой, как я понял много позже, скрывалась недетская тоска, меня тогда настолько поразила, что я больше никогда не затрагивал эту тему, в отличии от моей полусумасшедшей жены, которая, пропустив нечаянно (а может быть и намеренно) вечернюю порцию успокоительного, при любом случае любившей устроить скандал, который в лучшем случае заканчивался рыданиями в моих и дочерних объятиях и последующим восемнадцатичасовым сном и тихим трёхдневным запоем (вино в баре пополнялось без моего ведома), в худшем случае — переброской. И не смотря ни на что, я любил их всех троих, даже если сын ходил тенью по дому и я почти не видел его, даже если жена превратилась в наркоманку и алкоголичку и жила в своём мире, даже если дочь порой так жестоко обходилась со мной — я ни за что бы на свете не отказался бы от них, они были самыми родными и любимыми… Новая способность моего зрения — приближать изображение, как подзорная труба — обманула меня, шагать пришлось намного дольше, чем я предполагал. Вокруг валялись обгоревшие останки рук, некоторые всё ещё конвульсивно подёргивались и я даже в некоторой мере порадовался, что у меня напрочь отсутствует обоняние. Оказывается, воображение сыграло со мной сразу после переброски злую шутку — я действительно, опираясь на звуковые и осязательные образы, подумал, что воняло канализацией, в действительности я не ощущал ни единого запаха. В какой-то момент мелькнула шальная мысль переключить зрение в звуковой режим, но я тут же засунул её куда подальше — с меня хватило последнего зрелища. Я просто чувствовал, что выход уже близко, а потому решил не отвлекаться и уверенно подошёл к центру чёрного круга. Там, в окружении пары дюжин искалеченных рук лежала моя дочь. Несколько почти сожженных дотла рук, намертво вцепившись в конечности и волосы, пытались её удержать на земле. Я замер в полуметре от её ног. Её большие красивые глаза посмотрели на меня с немым вопросом — и что же дальше? Как ты теперь поступишь? Воспользовавшись тем, что моя дочь отвлеклась на меня, две руки подползли с разных сторон и залезли ей в рот. Резко рванувшись в разные стороны, они оторвали ей нижнюю челюсть.
Страница 4 из 6
