Гульмист

— он улыбнулся, совсем спокойно.

— Хорошо, что ты дала мне выговориться напоследок.

И умер, так и держась за руку, по самые пальцы обмотанную серебром и бирюзой.

«Да, именно здесь его и похоронили. Под этим камнем».

И тут она услышала тот голос снова.

«Зубейда-ханум, я ведь тогда не договорил. Были выпущены на волю ещё и худшие исчадия. Гнусный хлорпикрин, от которого отказались, ибо он сразу давал о себе знать. Горчичный газ, который жёг язвами хуже казней фараоновых — потом его назвали иприт, от города Ипр».

— Не так. Иприт — от ифрит, создание из адского пламени. Мне обо всё этом рассказывали другие свидетели.

«Да. Будь осторожна. Прощай».

Старуха пустилась в обратный путь. Дорожки, вымощенные гладкой плиткой, сами ложились под ноги, ветви склонялись перед лицом. «Жаль, что кругом нет цветов, кроме диких. Лежала бы тут хоть одна женщина, так хоть вырезали ей букет наверху плиты», — подумала она. И тихие голоса, множество незнакомых голосов, шелестели вслед: «Жаль, жаль. Но мы слышим, мы знаем и тоже благодарны».

Дома её встретили буквально с восторгом.

— Бабушка, где ты была так долго? — спросил Арам.

— Вашего отца навещала, смотрела, всё ли у него хорошо.

— Мама Сатеник уверяла, что он теперь в раю, — сказала Рокшан.

— Верно. Из одного сада перешёл в другой, где у корня деревьев струятся сладкие ручьи, рубиновые плоды сами падают со смарагдовых ветвей и где нет ни солнца, ни мороза — одна прохлада, пение птиц и шелест листвы.

— А мама тоже с ним в этом месте? — спросила девочка.

— Не знаю, — ответила Зубейда.

Стало быть, они догадываются. Но лгать им и тем более объяснять, почему она пыталась обрядить христианку по исламскому обычаю, сил не было. Может, и без сильной защиты обойдётся.

Дети прижились у неё; может статься, и плакали тихонько по ночам, но Аслан исправно умывал личики от слёз. Росли быстро — одёжки им Зубейда перешивала из старья, еду, по старинному обычаю, гости оставляли рядом с хижиной смотрительницы или в особой чаше рядом с надгробием. Для того, чьё имя можно называть лишь раз в году.

А вторая война, которая созрела в утробе первой, уже стояла на пороге. В уплату за поражение страна отдала грекам Измир, где когда-то окунались в солёную воду их ноги. С тем же правом можно было вернуть им соседнюю с Измиром Трою, которая была в незапамятные времена стёрта ахейцами с лица земли, полагала Зубейда: тоже ведь в каком-то роде греческое завоевание. Впрочем, сын всегда считал, что женщины мало смыслят в политике, и, наверное, был прав.

Под знаком непрерывных сражений прошла весна и наступило засушливое лето. Земля стала звонкой, словно бубен, и потрескалась, с неба несло жаром тысячи солнц вместо одного, и только на кладбище можно было отыскать если не свежесть, то тенистый кров. Корни деревьев успели глубоко погрузиться в землю и нащупать там истоки глубинных вод.

Зубейде с ребятишками приходилось обихаживать новые могилы, но таких было немного: кладбище считалось закрытым, к тому же боялись, что греки возьмут городок и надругаются над не своими могилами.

«Делали же кой-какие подонки такое с армянскими. Если бы не твоя помощь, Хозяин цветов и трав, нам пришлось бы совсем туго», — часто говорила старуха невидимому и неназываемому собеседнику.

«И мне без тебя. Я ведь не умею ни убивать, ни прогонять мёртвое. Только растить живое».

В начале сентября, глубокой ночью, сын снова навестил их. Злой и практически трезвый, хотя китель расстёгнут на груди и безбожно смят.

— А ты не стареешь, мама.

— Куда уж мне больше. Те же морщины, те же седины, та же шаркающая походка. Зато ты сам сделался куда представительней прежнего. Говорят, уже маршал?

— Почти Наполеон. Хотя такая слава идёт за моим другом-врагом Энвер-пашой.

Усмешка была ненастоящая, в отличие от его собственной седины.

— А ещё говорят, что ты вот-вот отобьёшь Измир у греков.

— Уже отбили и стоим на пороге.

— Что же ты здесь делаешь?

— А я тут не весь. Большей частью сплю в здании штаба. Может быть, любуюсь на зрелище. Хочешь и ты полюбоваться?

Вывел из домика — детишки даже не проснулись ни сразу, ни сейчас, только Аслан потрусил за обоими.

— Смотри. Видишь зарево на горизонте? Это не луна.

Будто некая сила подняла женщину над землёй, ветер подхватил зелёные одежды, обернул ими стан.

Вдали словно очаг горел внутри громоздкой решётки из перекрещенных, ненатурально толстых прутьев, клубясь дымом, жарким и куда более тёмным, чем небо.

— Смотри! Это высокие дома, от которых осталась одна оболочка. То Измир горит. Кто его поджёг как раз перед тем, как наша армия заняла окраины, — никто не знает. Но солдаты и кое-кто из офицеров буквально озверели.