Трое мужчин стояли и смотрели на небольшой пятачок земли между лугом и посыпанной гравием дорогой. На влажной черной поверхности, пробитой редкими тонкими стрелками травы, отчетливо выделялся след огромной волчьей лапы.
Добавить в моё избранное
20 мин, 6 сек 5768
Говорят, что он украл с фермы теленка, продал его, а все свалил на волков. И для убедительности даже следов волчьих понаставил. Вот хитрец! А вы слышали об этом?
— Да, да… — механически отозвался Карцев. Он переводил взгляд со шкуры на банку и обратно. И лишь одна мысль билась в пустом, как чугунок, черепе: «Этого не может быть! Этого не может быть!» Через минуту он уже мчался по лесу, сжимая в одной руке карабин, а в другой — злополучную банку с ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КИСТЬЮ ЛЕВОЙ РУКИ. В такт шагам в висках монотонно бился рефрен:«Этого не может быть! Этого не может быть!» Прибежав на поляну, Карцев долго искал в кустах брошенную им недавно лопату. Найдя ее наконец, он, как одержимый, принялся лихорадочно раскапывать могилу. Когда лопата вместе с землей выбросила волчью лапу, Карцев отряхнул ее от земли и положил рядом с банкой.
Некоторое время он остановившимся взглядом смотрел на освещенный полной луной сюрреалистический натюрморт: отрезанную человеческую кисть в банке из-под маринованных огурцов и лежащую рядом волчью лапу. Обе были левые. «Левые, обе левые», произнес вслух Карцев. И тут осознал весь ужас происходящего.
Чудовищно! Невинный человек стал жертвой его больного воображения!
Карцев в оцепенении смотрел на банку и лапу. И понял, что у него есть только один выход из этой страшной и нелепой истории.
Он снял с правой ноги сапог, затем — носок. Опер карабин прикладом о твердый корень. Медленно взял в рот ствол карабина, почувствовав во рту кислый вкус металла и пороха. «Вот он, вкус Вечности! Ни кошмаров, ни сновидений… Ничего больше — только сон! Спокойный сон навсегда»… И он нащупал спусковой крючок босым пальцем правой ноги… Марина долго возилась с замком. Его давно следовало поменять, но она раньше никогда не пользовалась замком: вряд ли кто из местных осмелился бы проникнуть в их с отцом дом в отсутствие хозяев. Но теперь все изменилось. Впрочем, до поры до времени… — Кто там? — донесся из комнаты тихий голос.
— Это я, папа! — отозвалась Марина. Она сбросила туфли и с наслаждением босиком прошлась по дощатому полу. В дверях показался ее отец. Он был бледен, осунулся и, морщась, прижимал руку к стянутой бинтами груди. Марина обняла его за плечи и с укоризной мягко произнесла:
— Зачем ты встал? Тебе еще рано!
— Как там, в деревне? — спросил отец.
— Все нормально. Отметили сорок дней. А дело закрыли. Самоубийство вследствие психического заболевания. Так что все хорошо.
Отец взял Марину двумя пальцами за подбородок и пристально посмотрел ей в глаза.
— Тебе жаль его? — жестко спросил он.
— У нас не было выхода, — тихо произнесла Марина.
— Ведь правда?
— Правда, доча, — со вздохом согласился отец.
— Иначе было невозможно! Мне очень жаль.
Марина уткнулась лицом ему в грудь и заплакала, а отец ласково гладил ее по голове ладонью и шептал:
— Что делать, что делать… Никто не виноват… Так уж суждено нам с тобой.
— Да, да… — механически отозвался Карцев. Он переводил взгляд со шкуры на банку и обратно. И лишь одна мысль билась в пустом, как чугунок, черепе: «Этого не может быть! Этого не может быть!» Через минуту он уже мчался по лесу, сжимая в одной руке карабин, а в другой — злополучную банку с ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КИСТЬЮ ЛЕВОЙ РУКИ. В такт шагам в висках монотонно бился рефрен:«Этого не может быть! Этого не может быть!» Прибежав на поляну, Карцев долго искал в кустах брошенную им недавно лопату. Найдя ее наконец, он, как одержимый, принялся лихорадочно раскапывать могилу. Когда лопата вместе с землей выбросила волчью лапу, Карцев отряхнул ее от земли и положил рядом с банкой.
Некоторое время он остановившимся взглядом смотрел на освещенный полной луной сюрреалистический натюрморт: отрезанную человеческую кисть в банке из-под маринованных огурцов и лежащую рядом волчью лапу. Обе были левые. «Левые, обе левые», произнес вслух Карцев. И тут осознал весь ужас происходящего.
Чудовищно! Невинный человек стал жертвой его больного воображения!
Карцев в оцепенении смотрел на банку и лапу. И понял, что у него есть только один выход из этой страшной и нелепой истории.
Он снял с правой ноги сапог, затем — носок. Опер карабин прикладом о твердый корень. Медленно взял в рот ствол карабина, почувствовав во рту кислый вкус металла и пороха. «Вот он, вкус Вечности! Ни кошмаров, ни сновидений… Ничего больше — только сон! Спокойный сон навсегда»… И он нащупал спусковой крючок босым пальцем правой ноги… Марина долго возилась с замком. Его давно следовало поменять, но она раньше никогда не пользовалась замком: вряд ли кто из местных осмелился бы проникнуть в их с отцом дом в отсутствие хозяев. Но теперь все изменилось. Впрочем, до поры до времени… — Кто там? — донесся из комнаты тихий голос.
— Это я, папа! — отозвалась Марина. Она сбросила туфли и с наслаждением босиком прошлась по дощатому полу. В дверях показался ее отец. Он был бледен, осунулся и, морщась, прижимал руку к стянутой бинтами груди. Марина обняла его за плечи и с укоризной мягко произнесла:
— Зачем ты встал? Тебе еще рано!
— Как там, в деревне? — спросил отец.
— Все нормально. Отметили сорок дней. А дело закрыли. Самоубийство вследствие психического заболевания. Так что все хорошо.
Отец взял Марину двумя пальцами за подбородок и пристально посмотрел ей в глаза.
— Тебе жаль его? — жестко спросил он.
— У нас не было выхода, — тихо произнесла Марина.
— Ведь правда?
— Правда, доча, — со вздохом согласился отец.
— Иначе было невозможно! Мне очень жаль.
Марина уткнулась лицом ему в грудь и заплакала, а отец ласково гладил ее по голове ладонью и шептал:
— Что делать, что делать… Никто не виноват… Так уж суждено нам с тобой.
Страница 6 из 6
