Автобус задребезжал последний раз и наконец-то стал. Из провонявшего бензином нутра вывалилось шесть очумевших студентов-практикантов и тяжко сопящий руководитель экспедиции. Все как всегда — копать скифов. Или сарматов. Или массагетов. Руководитель экспедиции хищно поглядел на щебенку дороги, пеструю кучу рюкзаков, белый выхлоп старого ЛАЗА. Лето! Жизнь!
Добавить в моё избранное
20 мин, 5 сек 12653
Студенты стояли рядом со своими рюкзаками, курили, жадно затягиваясь. До натренированных ушей руководителя экспедиции долетели три ненавистных слова.
— Если я еще раз услышу от кого-нибудь из вас «клад батьки Махно», то у этого человека не будет практики. И пересдавать этот человек будет Кондратьеву.
Олеся затряслась всеми фенечками. И зачем ее родители пропихнули ребенка именно сюда? Можно бы было подать документы к Поплавскому, или в Драгоманова, а не гнездиться на его лысой голове. Пыль, черепки, мыши, гадюки, кукурудзянка с бурячанкой, теоретическая драка с местной молодежью. Что здесь забыл человек, который даже ни разу не отдыхал в селе?
Студенты нестройной цепью потянулись вслед за своим пузатым предводителем к месту раскопок, оно же базовый лагерь практики. Сначала — ставим палатки, обустраиваемся, привыкаем к походной жизни, а копать уже завтра будем. Босиком в кусты ходить тоже нежелательно — ежики. Милые малютки-трупоедики. А раны от их иголок заживают долго.
И — неподвижная фигура на холме, напротив лагеря. Слишком высокая, неестественно сгорбленная. Пять секунд спустя фигура преобразовалась в велосипедиста, который все-таки развернулся и поехал себе по своим делам.
А после обустройства лагеря, когда собирали дрова на костер, долговязый Иванчук влез на холм и слетел оттуда пулей: следы от велосипедных шин были односторонние, будто всадник соткался из воздуха вместе со своим транспортным средством.
А потом потекли тяжелые и жаркие дни копания в плотной глинистой земле и малозначительных находок в этой самой земле: гильза, кусок зеленого бутылочного стекла, живой крот, который быстро уполз куда-то вглубь, три коровьи кости и одна шестеренка из латуни.
Четыре дня из двадцати восьми уже прошли, пыльные, нечеловечески скучные и жаркие. Магнитола Олеси исправно сообщала вялые летние новости, о температуре воды в Днепре, Черном и Азовском морях, цены на бензин и другие события из большого мира. Разве что руководитель практики не терял надежды в непонятном ожидании — то ли находки бус сердоликовых, то ли кого-то еще.
Иванчук пару раз наведывался в соседнюю Камышивку, за батарейками и сигаретами, и, от нечего делать, приглядывался к велосипедам местных. Китайщина, конечно, но зато недорого. Не то, что у него — спортивный, за пять тысяч куплен, ждет хозяина дома… Но у местных преобладали зеленые и красные велосипеды, а тот, на холме, был черным. Черно-синий, черно-фиолетовый — в общем, мрачного окраса. А расспрашивать — как-то даже глупо. Следы ведь давно ветром сдуло. Или просто земля твердая была, а сам студент невнимательно смотрел. Но Иванчук на зрение никогда не жаловался и четко помнил, что следы от велосипедиста были именно такими, какими были.
Иванчук прибавил шаг — скоро обед, а после обеда можно целый час ничего не делать, просто лежать в выгоревшей траве и дышать свежим воздухом. Но возле палатки руководителя стоял битый жизнью черный велосипед с двумя багажниками, а из-за палатки, чуть ли не в обнимку, выходили руководитель Иван Карпович и какой-то тип, с сигаретой в зубах.
И выглядел этот тип не благообразно. Совсем не благообразно. Хоть и низенький, с Олесю высотой, а плечи широченные, и рожа от загара почти черная, и патлы почти до плеч. Неприятный человек. Иванчук остановился посмотреть, как непонятный гость ростом метр шестьдесят будет влезать на свое высоченное черное убоище непонятно какой фирмы. Но тип ухватился за руль и легко сел в седло. Теперь Иванчук заметил, что багажники забиты пакетами с разными подкормками для скота.
— Я его давно знаю, — сказал Иван Карпович, — он из Камышивки, заехал в гости.
Остальные будущие археологи радостно потрошили рыжую курицу под аккомпанемент стенаний Олеси: «Вы изверги! Я ее не для того купила!» Но вместо того, чтобы нестись, рыжая час назад запуталась в привязи и к моменту возвращения с раскопок уже и не дышала. На обед намечался куриный супчик!
А на следующий день в раскопе обнаружилась яркая, оранжево-красная, классическая сердоликовая бусина. Не пектораль, но тоже удача. И даже батарейки не сдохли через час работы магнитолы. Две удачи в один день или просто в сельмаге нашлись новые батарейки? Только вот круглый, пухлый, мизантропичный Кузьмук, который не копал, а регистрировал все выкопанное и очищал его кисточкой, вспомнил одну странную вещь: Камышивка уже лет сто, не меньше, славилась низким числом потерь по сравнению с соседними селами. Естественная смертность — обычная, продолжительность жизни — обычная, но насильственных смертей было меньше. Странная закономерность начиналась где-то с отмены крепостного права, плюс-минус год и продолжалась по сей день. Притом, что жители села пацифизмом не отличались, скорей наоборот. Кузьмук дело знает, у него в семье три поколения архивистов и он — четвертое.
Но к раскопкам это не относилось. Бронзовый перстень, пара бляшек с характерной для этих мест полуабстрактной клыкастой мордой и головой Горгоны.
— Если я еще раз услышу от кого-нибудь из вас «клад батьки Махно», то у этого человека не будет практики. И пересдавать этот человек будет Кондратьеву.
Олеся затряслась всеми фенечками. И зачем ее родители пропихнули ребенка именно сюда? Можно бы было подать документы к Поплавскому, или в Драгоманова, а не гнездиться на его лысой голове. Пыль, черепки, мыши, гадюки, кукурудзянка с бурячанкой, теоретическая драка с местной молодежью. Что здесь забыл человек, который даже ни разу не отдыхал в селе?
Студенты нестройной цепью потянулись вслед за своим пузатым предводителем к месту раскопок, оно же базовый лагерь практики. Сначала — ставим палатки, обустраиваемся, привыкаем к походной жизни, а копать уже завтра будем. Босиком в кусты ходить тоже нежелательно — ежики. Милые малютки-трупоедики. А раны от их иголок заживают долго.
И — неподвижная фигура на холме, напротив лагеря. Слишком высокая, неестественно сгорбленная. Пять секунд спустя фигура преобразовалась в велосипедиста, который все-таки развернулся и поехал себе по своим делам.
А после обустройства лагеря, когда собирали дрова на костер, долговязый Иванчук влез на холм и слетел оттуда пулей: следы от велосипедных шин были односторонние, будто всадник соткался из воздуха вместе со своим транспортным средством.
А потом потекли тяжелые и жаркие дни копания в плотной глинистой земле и малозначительных находок в этой самой земле: гильза, кусок зеленого бутылочного стекла, живой крот, который быстро уполз куда-то вглубь, три коровьи кости и одна шестеренка из латуни.
Четыре дня из двадцати восьми уже прошли, пыльные, нечеловечески скучные и жаркие. Магнитола Олеси исправно сообщала вялые летние новости, о температуре воды в Днепре, Черном и Азовском морях, цены на бензин и другие события из большого мира. Разве что руководитель практики не терял надежды в непонятном ожидании — то ли находки бус сердоликовых, то ли кого-то еще.
Иванчук пару раз наведывался в соседнюю Камышивку, за батарейками и сигаретами, и, от нечего делать, приглядывался к велосипедам местных. Китайщина, конечно, но зато недорого. Не то, что у него — спортивный, за пять тысяч куплен, ждет хозяина дома… Но у местных преобладали зеленые и красные велосипеды, а тот, на холме, был черным. Черно-синий, черно-фиолетовый — в общем, мрачного окраса. А расспрашивать — как-то даже глупо. Следы ведь давно ветром сдуло. Или просто земля твердая была, а сам студент невнимательно смотрел. Но Иванчук на зрение никогда не жаловался и четко помнил, что следы от велосипедиста были именно такими, какими были.
Иванчук прибавил шаг — скоро обед, а после обеда можно целый час ничего не делать, просто лежать в выгоревшей траве и дышать свежим воздухом. Но возле палатки руководителя стоял битый жизнью черный велосипед с двумя багажниками, а из-за палатки, чуть ли не в обнимку, выходили руководитель Иван Карпович и какой-то тип, с сигаретой в зубах.
И выглядел этот тип не благообразно. Совсем не благообразно. Хоть и низенький, с Олесю высотой, а плечи широченные, и рожа от загара почти черная, и патлы почти до плеч. Неприятный человек. Иванчук остановился посмотреть, как непонятный гость ростом метр шестьдесят будет влезать на свое высоченное черное убоище непонятно какой фирмы. Но тип ухватился за руль и легко сел в седло. Теперь Иванчук заметил, что багажники забиты пакетами с разными подкормками для скота.
— Я его давно знаю, — сказал Иван Карпович, — он из Камышивки, заехал в гости.
Остальные будущие археологи радостно потрошили рыжую курицу под аккомпанемент стенаний Олеси: «Вы изверги! Я ее не для того купила!» Но вместо того, чтобы нестись, рыжая час назад запуталась в привязи и к моменту возвращения с раскопок уже и не дышала. На обед намечался куриный супчик!
А на следующий день в раскопе обнаружилась яркая, оранжево-красная, классическая сердоликовая бусина. Не пектораль, но тоже удача. И даже батарейки не сдохли через час работы магнитолы. Две удачи в один день или просто в сельмаге нашлись новые батарейки? Только вот круглый, пухлый, мизантропичный Кузьмук, который не копал, а регистрировал все выкопанное и очищал его кисточкой, вспомнил одну странную вещь: Камышивка уже лет сто, не меньше, славилась низким числом потерь по сравнению с соседними селами. Естественная смертность — обычная, продолжительность жизни — обычная, но насильственных смертей было меньше. Странная закономерность начиналась где-то с отмены крепостного права, плюс-минус год и продолжалась по сей день. Притом, что жители села пацифизмом не отличались, скорей наоборот. Кузьмук дело знает, у него в семье три поколения архивистов и он — четвертое.
Но к раскопкам это не относилось. Бронзовый перстень, пара бляшек с характерной для этих мест полуабстрактной клыкастой мордой и головой Горгоны.
Страница 1 из 6
