Сорокалетняя завотделом областного Министерства развития Татьяна Адамовна Хлебальникова делала доклад на утреннем совещании. К докладу готовилась тщательно, двадцать минут простояла перед зеркалом, собирая воедино частички образа сильной чиновницы, знающей своё дело. Волевой подбородок, крашенные в чёрную смоль волосы, строгий, но изящный деловой костюм. Карие глаза — взгляд умный, проницательный и слегка печальный. Последнее давалось с трудом, десять минут ушло, чтобы подобрать верный прищур и изгиб брови.
Добавить в моё избранное
17 мин, 12 сек 6890
Слухи были грязные: про любовниц, про гомосексуализм, про то, что британский агент. Хлебальникова не верила ничему. Всё ложь завистников, презренной мрази, кишащей у ног и выпрашивающей кусочек власти.
Татьяна Адамовна видела в нём царя. Настоящего царя, со всеми царскими недостатками и достоинствами. Властного, мудрого, мыслящего глобально; иногда испорченного, позволяющего себе маленькие вольности; иногда ошибающегося. Каким и должен быть царь. И любила, преклонялась истово.
В самых тайных фантазиях Хлебальниковой, он, по пояс обнажённый, в камуфляжных штанах, ловко спрыгивал с коня. Крепкие руки обнимали Татьяну Адамовну за плечи, увлекали вниз. Она послушно становилась на колени, подносила ладони к подбородку и открывала рот.
«Ты мой бог, я твоя раба».
Каждый властолюбец в глубине души мазохист.
Ночью — кажется, уже была ночь, или Хлебальниковой просто мерещились звёзды в небе — внутрь забежала собака. Потыкалась мокрым носом, понюхала, но лизать в лицо или спасать, вытаскивая за руку, как это делают собаки в телесериалах, не стала. Вместо этого коротко тявкнула и куда-то исчезла. Через какое-то время вдалеке раздался лай, но вскоре затих.
Безумно болела голова. Наверное, кровь забила сосуды до отказа и скоро произойдёт спасительное кровоизлияние. Потому как терпеть больше не было сил.
Вот она лежит тут с багровым лицом. В дерьме и блевоте. И так её и найдут. Может, даже не опознают. И даже лучше, если не опознают и похоронят безымянной, потому как такой конец ужасен. Такой конец не для неё.
Да как же, не опознают! Сумочка вон рядом.
Экая гадость приключилась. Теперь положит начало городской легенде. Но разве так она мечтала войти в историю области?
Душа трепетала и звала бога.
Я не могу, не могу больше здесь, лучше сдохнуть.
Татьяна Адамовна принялась вспоминать молитвы, но в голову приходила только дурацкая фраза из старой комедии про «житие мое пёс смердящий».
Я и есть теперь пёс смердящий, шавка подзаборная.
Хлебальникова пыталась расплакаться, но ничего не вышло. Тело колотил озноб.
Наверное, отхожу. Скорее бы.
Татьяна Адамовна выпустила остатки жидкости, зажмурившись на миг от приятного тепла, пробежавшего от живота к подбородку.
Вот тебе и ванна, вот тебе и тёплый какао, дура жадная. Попёрлась чёрти куда из-за паршивой взятки, задыхайся теперь в собственной вони.
Послышалось или нет, Татьяна Адамовна толком не понимала, что происходит, сверху будто раздался шорох, потом какой-то шум, похожий на кашель. Вниз посыпались опилки и комья грязи.
— Да как же тебя угораздило-то, а? — запричитал старушечий голос где-то в небе.
— Зачем же ты сюда полезла-то, а? Тут уж лет десять не живёт никто. Сейчас я, сейчас, потерпи там маленечко. Лопата у меня где-то была.
Старуха ушла, и Хлебальникова чуть не закричала ей вслед, чтоб та не уходила, чтоб осталась, что она всё отдаст, лишь бы не умирать тут одной.
Но старуха вернулась, видимо, с лопатой и принялась осторожно разгребать завал.
— Я б позвала этих, эмчээсников, да телефона у меня нет, — поясняла старуха.
— Раньше-то был. А теперь вот нет. Но ничего, ничего, ты потерпи, я сейчас.
Хлебальникова толком не помнила, как бабка освободила ей ноги, как тащила из провала, плюясь и посекундно поминая царицу небесную матушку. Татьяна Адамовна пришла в себя, когда старушка принесла колодезной воды и принялась заботливо поить чиновницу.
В небе действительно сияли звёзды, но до ночи было далеко. Старушка всё причитала да охала, обещала добежать до заправки — уж там-то был телефон — и вызвать «Скорую».
— Это ты моего Цыгана благодари, — старуха делала ударение в кличке на первый слог.
— Цыган тут поживу всякую ищет. Забредут алкаши, иной раз оставят чего вкусного. А Цыган у меня умный, сам не ест, со мной делит. Ох, да что ж я болтаю-то? Сейчас я, сейчас, до заправки мигом. Тут километр всего.
Хлебальникова схватила бабку за рукав, потянула к себе. Хотела то ли благодарить, то ли обещать денег и просить никому не рассказывать о случившемся. И в этот миг голова старушки украсилась ореолом кровавых брызг, а багровый кирпич отскочил прямо на грудь Хлебальниковой.
Дыхание перехватило. Сил достало лишь на то, чтобы отпихнуть в сторону обмякшее бабкино тело.
Услышала гогот и разглядела в темноте несколько фигур — молодые парни с нашивками «Смелой Гвардии». Акция, видимо, у ребятишек. По очистке.
— Метко ты эту бомжиху, Торик! Головёшка всмятку.
— Гы, по жбану ей прямо, гы.
— Развелось бомжей, бля. Смотри, там ещё одна.
— Подружка, ёпт… — Мочи эту тоже!
— За чистую Родину!
Татьяна Адамовна устало смотрела в усеянную звёздами, молчащую небесную мглу, а в ответ глядел поздний апрельский вечер, прохладный и сырой.
Татьяна Адамовна видела в нём царя. Настоящего царя, со всеми царскими недостатками и достоинствами. Властного, мудрого, мыслящего глобально; иногда испорченного, позволяющего себе маленькие вольности; иногда ошибающегося. Каким и должен быть царь. И любила, преклонялась истово.
В самых тайных фантазиях Хлебальниковой, он, по пояс обнажённый, в камуфляжных штанах, ловко спрыгивал с коня. Крепкие руки обнимали Татьяну Адамовну за плечи, увлекали вниз. Она послушно становилась на колени, подносила ладони к подбородку и открывала рот.
«Ты мой бог, я твоя раба».
Каждый властолюбец в глубине души мазохист.
Ночью — кажется, уже была ночь, или Хлебальниковой просто мерещились звёзды в небе — внутрь забежала собака. Потыкалась мокрым носом, понюхала, но лизать в лицо или спасать, вытаскивая за руку, как это делают собаки в телесериалах, не стала. Вместо этого коротко тявкнула и куда-то исчезла. Через какое-то время вдалеке раздался лай, но вскоре затих.
Безумно болела голова. Наверное, кровь забила сосуды до отказа и скоро произойдёт спасительное кровоизлияние. Потому как терпеть больше не было сил.
Вот она лежит тут с багровым лицом. В дерьме и блевоте. И так её и найдут. Может, даже не опознают. И даже лучше, если не опознают и похоронят безымянной, потому как такой конец ужасен. Такой конец не для неё.
Да как же, не опознают! Сумочка вон рядом.
Экая гадость приключилась. Теперь положит начало городской легенде. Но разве так она мечтала войти в историю области?
Душа трепетала и звала бога.
Я не могу, не могу больше здесь, лучше сдохнуть.
Татьяна Адамовна принялась вспоминать молитвы, но в голову приходила только дурацкая фраза из старой комедии про «житие мое пёс смердящий».
Я и есть теперь пёс смердящий, шавка подзаборная.
Хлебальникова пыталась расплакаться, но ничего не вышло. Тело колотил озноб.
Наверное, отхожу. Скорее бы.
Татьяна Адамовна выпустила остатки жидкости, зажмурившись на миг от приятного тепла, пробежавшего от живота к подбородку.
Вот тебе и ванна, вот тебе и тёплый какао, дура жадная. Попёрлась чёрти куда из-за паршивой взятки, задыхайся теперь в собственной вони.
Послышалось или нет, Татьяна Адамовна толком не понимала, что происходит, сверху будто раздался шорох, потом какой-то шум, похожий на кашель. Вниз посыпались опилки и комья грязи.
— Да как же тебя угораздило-то, а? — запричитал старушечий голос где-то в небе.
— Зачем же ты сюда полезла-то, а? Тут уж лет десять не живёт никто. Сейчас я, сейчас, потерпи там маленечко. Лопата у меня где-то была.
Старуха ушла, и Хлебальникова чуть не закричала ей вслед, чтоб та не уходила, чтоб осталась, что она всё отдаст, лишь бы не умирать тут одной.
Но старуха вернулась, видимо, с лопатой и принялась осторожно разгребать завал.
— Я б позвала этих, эмчээсников, да телефона у меня нет, — поясняла старуха.
— Раньше-то был. А теперь вот нет. Но ничего, ничего, ты потерпи, я сейчас.
Хлебальникова толком не помнила, как бабка освободила ей ноги, как тащила из провала, плюясь и посекундно поминая царицу небесную матушку. Татьяна Адамовна пришла в себя, когда старушка принесла колодезной воды и принялась заботливо поить чиновницу.
В небе действительно сияли звёзды, но до ночи было далеко. Старушка всё причитала да охала, обещала добежать до заправки — уж там-то был телефон — и вызвать «Скорую».
— Это ты моего Цыгана благодари, — старуха делала ударение в кличке на первый слог.
— Цыган тут поживу всякую ищет. Забредут алкаши, иной раз оставят чего вкусного. А Цыган у меня умный, сам не ест, со мной делит. Ох, да что ж я болтаю-то? Сейчас я, сейчас, до заправки мигом. Тут километр всего.
Хлебальникова схватила бабку за рукав, потянула к себе. Хотела то ли благодарить, то ли обещать денег и просить никому не рассказывать о случившемся. И в этот миг голова старушки украсилась ореолом кровавых брызг, а багровый кирпич отскочил прямо на грудь Хлебальниковой.
Дыхание перехватило. Сил достало лишь на то, чтобы отпихнуть в сторону обмякшее бабкино тело.
Услышала гогот и разглядела в темноте несколько фигур — молодые парни с нашивками «Смелой Гвардии». Акция, видимо, у ребятишек. По очистке.
— Метко ты эту бомжиху, Торик! Головёшка всмятку.
— Гы, по жбану ей прямо, гы.
— Развелось бомжей, бля. Смотри, там ещё одна.
— Подружка, ёпт… — Мочи эту тоже!
— За чистую Родину!
Татьяна Адамовна устало смотрела в усеянную звёздами, молчащую небесную мглу, а в ответ глядел поздний апрельский вечер, прохладный и сырой.
Страница 5 из 6
