Сорокалетняя завотделом областного Министерства развития Татьяна Адамовна Хлебальникова делала доклад на утреннем совещании. К докладу готовилась тщательно, двадцать минут простояла перед зеркалом, собирая воедино частички образа сильной чиновницы, знающей своё дело. Волевой подбородок, крашенные в чёрную смоль волосы, строгий, но изящный деловой костюм. Карие глаза — взгляд умный, проницательный и слегка печальный. Последнее давалось с трудом, десять минут ушло, чтобы подобрать верный прищур и изгиб брови.
Добавить в моё избранное
17 мин, 12 сек 6889
Серёгин единственный из её любовников был обрезан. В интимные моменты Татьяна Адамовна легонько тянула Серёгина за мошонку, тому, похоже, это очень нравилось. Он довольно улыбался, а член понемногу наливался и креп, приобретая ту сочную, опрятную красоту, что свойственна только обрезанным. Хоть сейчас слепок и на витрину. Но Хлебальникова не помнила, чтобы стояк Серёгина «звенел». Его упругость была слегка вяловатой. И хотя этого хватало, звенящим такой стояк Татьяна Адамовна не назвала бы.
Наверное, он меня и не любил взаправду.
Потом был полицейский начальник Гунин, крепкий как лось, даже похож чем-то на лося — нос сливой, сам как высокий «итальянский» шкаф, криво собранный в местечке где-то на польской границе. У Гунина, вопреки распространённому мнению, что каков нос, таков и член, сучок был тонок и даже сух. Но вот его стояк Хлебальникова, пожалуй, что и назвала бы звенящим. Этакий несгибаемый розовый карандаш, коричневатый ближе к мошонке.
Но какая там любовь, когда из разных миров? Гунину нужна была баба-тыл, кухонная демоница, которая помалкивает да подаёт, и чтоб еды всегда на взвод друзей-собутыльников, и уж конечно, никакой карьеры, кроме заботы о нём.
Татьяна Адамовна быстро порвала с «лосем». Власть учит доминировать, а не отдаваться. Это обязательно отражается на сексе. Лесбиянкой, конечно, не становишься, но начинаешь самцам, способным навалиться, прижать и овладеть, предпочитать мягкотелых слизняков и робких заик, о которых так сладко вытирать ноги.
Спина замёрзла, Татьяна Адамовна решила, если немного поворочаться, чуть потереться о землю, можно будет хоть немного согреться. Что она и сделала. Боли в ногах Татьяна Адамовна теперь не чувствовала. Думала с ледяным спокойствием, что там уже, конечно, гангрена, и ноги теперь отнимут. Представляла себя в инвалидном кресле, но всё равно при должности. Как перерезает красную ленточку на очередном мероприятии, как вокруг все рукоплещут и за глаза обсуждают небывалое мужество нового министра. А почему бы и нет?
Очень хотелось пить. Хлебальникова вспомнила, рядом, где-то слева, валялась какая-то пластиковая лоханка, что-то вроде большой мыльницы неясного назначения. Вдруг там дождевая вода? Щёлкнула зажигалкой. Дотянулась кончиками пальцев, осторожно потащила к себе. Затёкшая рука неловко повернулась, и Хлебальникова опрокинула содержимое прямо в лицо. Вода была тухлой, причем стухшей уже давно. Татьяну Адамовну замутило. Не в силах сдержать позыв, она выблевала немного, повернув голову в сторону. Во рту стало нестерпимо горько, в горле запершило.
В памяти всплыла телепередача про экстремального выживальщика Беара Гриллса. На дне лоханки оставалось немного жидкости. Поколебавшись, Татьяна Адамовна всё же сделала робкий глоточек, успокаивая себя, что по чуть-чуть ничего, по чуть-чуть любую гадость можно, а организму жидкость нужна.
Тут же снова замутило. Спазмы длились больше двадцати минут, Хлебальникова исторгала из себя горькую слизь, пока не рассталась со всем содержимым желудка.
Губы обметало. Обессиленная, с отчаянно бьющимся сердцем Татьяна Адамовна погрузилась в оцепенение, бесконечно гоняя в голове одну и ту же мысль: «Вот так, полежим, вот так, подышим».
Спустя час, а может, и больше (кусок неба, видимый через провал, заметно потемнел), Татьяна Адамовна почувствовала позыв иного рода. Поначалу решила терпеть до последнего. Потом вспомнила жуткие истории про некроз прямой кишки. Так пугала знакомая врачиха, весело болтая про бомжей, отключённых во время операции. «Потому как там уже нечего резать, всё на глазах прямо загнивает».
Последнее оставило Хлебальникову, по спине пробежал холодок.
Придётся сделать это. Мне придётся сделать это.
Плевать на всех. Организм, естественная реакция. Что естественно, не позорно.
И прекрасно понимала, что позорно, ужасно и недопустимо. Уговаривала себя, что здоровье важнее. И что она сможет купить молчание всех. Да и не нужно покупать, врачи тоже люди, всё понимают. Подумаешь, дел-то, чиновница обкакалась?
Нет, решительно нельзя. Невозможно. Слух пойдёт. На всю жизнь ярлык. Конец карьере, конец всему.
Татьяна Адамовна закусила губу, твёрдо решила держаться до последнего.
И продержалась примерно два часа. После чего мысленно матюкнулась: «А ебись всё конём. Главное, выбраться».
Он явился в тёмно-сером. Красивый, с тонким, чуть капризным ртом, умными глазами чекиста. Протянул руки, потёрся носом о щёку. Что это, бред? Или на самом деле его тень склонилась над поверженной в этом полусгнившем склепе отчаяния?
Ах, зачем ему эта гимнастка? Ради него Татьяна Адамовна готова встать в любой мостик. Лишь бы обнимал крепко, смотрел хитро, прямо в душу, да говорил нежно.
Про него ходили всякие слухи. Как и про всякого великого человека. А в величии Татьяна Адамовна не сомневалась ни капли — ещё бы, такой махиной ворочать столько времени, не растерять, а даже наоборот.
Наверное, он меня и не любил взаправду.
Потом был полицейский начальник Гунин, крепкий как лось, даже похож чем-то на лося — нос сливой, сам как высокий «итальянский» шкаф, криво собранный в местечке где-то на польской границе. У Гунина, вопреки распространённому мнению, что каков нос, таков и член, сучок был тонок и даже сух. Но вот его стояк Хлебальникова, пожалуй, что и назвала бы звенящим. Этакий несгибаемый розовый карандаш, коричневатый ближе к мошонке.
Но какая там любовь, когда из разных миров? Гунину нужна была баба-тыл, кухонная демоница, которая помалкивает да подаёт, и чтоб еды всегда на взвод друзей-собутыльников, и уж конечно, никакой карьеры, кроме заботы о нём.
Татьяна Адамовна быстро порвала с «лосем». Власть учит доминировать, а не отдаваться. Это обязательно отражается на сексе. Лесбиянкой, конечно, не становишься, но начинаешь самцам, способным навалиться, прижать и овладеть, предпочитать мягкотелых слизняков и робких заик, о которых так сладко вытирать ноги.
Спина замёрзла, Татьяна Адамовна решила, если немного поворочаться, чуть потереться о землю, можно будет хоть немного согреться. Что она и сделала. Боли в ногах Татьяна Адамовна теперь не чувствовала. Думала с ледяным спокойствием, что там уже, конечно, гангрена, и ноги теперь отнимут. Представляла себя в инвалидном кресле, но всё равно при должности. Как перерезает красную ленточку на очередном мероприятии, как вокруг все рукоплещут и за глаза обсуждают небывалое мужество нового министра. А почему бы и нет?
Очень хотелось пить. Хлебальникова вспомнила, рядом, где-то слева, валялась какая-то пластиковая лоханка, что-то вроде большой мыльницы неясного назначения. Вдруг там дождевая вода? Щёлкнула зажигалкой. Дотянулась кончиками пальцев, осторожно потащила к себе. Затёкшая рука неловко повернулась, и Хлебальникова опрокинула содержимое прямо в лицо. Вода была тухлой, причем стухшей уже давно. Татьяну Адамовну замутило. Не в силах сдержать позыв, она выблевала немного, повернув голову в сторону. Во рту стало нестерпимо горько, в горле запершило.
В памяти всплыла телепередача про экстремального выживальщика Беара Гриллса. На дне лоханки оставалось немного жидкости. Поколебавшись, Татьяна Адамовна всё же сделала робкий глоточек, успокаивая себя, что по чуть-чуть ничего, по чуть-чуть любую гадость можно, а организму жидкость нужна.
Тут же снова замутило. Спазмы длились больше двадцати минут, Хлебальникова исторгала из себя горькую слизь, пока не рассталась со всем содержимым желудка.
Губы обметало. Обессиленная, с отчаянно бьющимся сердцем Татьяна Адамовна погрузилась в оцепенение, бесконечно гоняя в голове одну и ту же мысль: «Вот так, полежим, вот так, подышим».
Спустя час, а может, и больше (кусок неба, видимый через провал, заметно потемнел), Татьяна Адамовна почувствовала позыв иного рода. Поначалу решила терпеть до последнего. Потом вспомнила жуткие истории про некроз прямой кишки. Так пугала знакомая врачиха, весело болтая про бомжей, отключённых во время операции. «Потому как там уже нечего резать, всё на глазах прямо загнивает».
Последнее оставило Хлебальникову, по спине пробежал холодок.
Придётся сделать это. Мне придётся сделать это.
Плевать на всех. Организм, естественная реакция. Что естественно, не позорно.
И прекрасно понимала, что позорно, ужасно и недопустимо. Уговаривала себя, что здоровье важнее. И что она сможет купить молчание всех. Да и не нужно покупать, врачи тоже люди, всё понимают. Подумаешь, дел-то, чиновница обкакалась?
Нет, решительно нельзя. Невозможно. Слух пойдёт. На всю жизнь ярлык. Конец карьере, конец всему.
Татьяна Адамовна закусила губу, твёрдо решила держаться до последнего.
И продержалась примерно два часа. После чего мысленно матюкнулась: «А ебись всё конём. Главное, выбраться».
Он явился в тёмно-сером. Красивый, с тонким, чуть капризным ртом, умными глазами чекиста. Протянул руки, потёрся носом о щёку. Что это, бред? Или на самом деле его тень склонилась над поверженной в этом полусгнившем склепе отчаяния?
Ах, зачем ему эта гимнастка? Ради него Татьяна Адамовна готова встать в любой мостик. Лишь бы обнимал крепко, смотрел хитро, прямо в душу, да говорил нежно.
Про него ходили всякие слухи. Как и про всякого великого человека. А в величии Татьяна Адамовна не сомневалась ни капли — ещё бы, такой махиной ворочать столько времени, не растерять, а даже наоборот.
Страница 4 из 6
