Суровая быль о несчастном начинающем писателе Боре на Черном море и о совершенно невозможной, но неизбежной, чуче.
Добавить в моё избранное
18 мин, 28 сек 3195
«Гляди в оба, не съели чтобы!» Да-с.
Тут еще трубка эта… Мандюля. Она была настолько тяжела, что Боря, даже крепко стиснув мундштук зубами, все же на каждом шагу опасался, что она непременно выскользнет изо рта и грянет-падет под ноги, рассыпая с таким трудом запихнутый в нее предварительно (перед настоящей набивкой) табак. Да, к тому же, и — чего доброго — пребольно по голой волосатой ноге снова ударит, как недавно на людях случилось… Он потому-то и двигался так медленно-вальяжно, как показывал, но, на самом деле, вдумчиво и тревожно, дабы уловить момент. Все внимание, можно сказать, на нее направлено было. Вы понимаете?! Угораздило же этакую тюлю-звездюлю прикупить. Да дорогущую! Для звёзд… Импорт, ясно дело. А с виду — глиняная?
Это все, конечно же, до некоторой степени и неким образом, омрачало настроение, бросало, так сказать, тень на последние светлые минуты. Но, что поделаешь, — было, было! Слов из песни… От напряжения сводило челюсти, и лицо Бориса от этого казалось остервенелым. Но выражение лица такое нравилось писателю, и он терпел. Придерживать же трубку рукой, как это постоянно делают многие опытные курильщики рассыпного табака, наш герой почему-то опять-таки стеснялся. Как-то, ему казалось, унизительно все это и неправильно изначально: ведь могут запросто подумать, что он и трубку свою курить не умеет… Чего доброго-то? На каждый роток, как говорится… Итак — все же: Боря спускался к морю, а на этом пути его скорбном, последнем, подло затаилась… чуча. Обычная чуча, ничем особенным не примечательная, средних размеров прожора, — тварь и тварь — каких теперь везде, к стати сказать, развелось на воле — глазу больно. Посмотрите, что у творческих клубов делается: в кустах, в туалетах, за мусорными ящиками… Даже иногда — в подсобные помещения прокрадываются, подлые! Ужас… Говорят, будто бы кто-то видел одну такую прирученной — на коротком поводке и в громадном проволочном наморднике. Да… У того самого, кстати, держателя Большой библиотеки и электронного журнала… Якобы тварюги эти, безобразные и позорные, настолько ценят людей неординарных, что предпочитают даже… Если и не сожрать, то хоть так. Но это вряд ли. Скорее всего, врут. Как обычно. Ведь им, пустомелям, что? Прокукарекал в пространство, — да хоть и виртуальное! — свою дикую чушь и в сторону. Любую… В любую сторону, — любую, простите, чушь. Забыли. Что там… А тут думай. Чем же он ее кормит тогда? Идеями? Оставим подозрения, однако… DIXI (9) Вот и теперь тоже, будто бы вроде кто-то сам лично видел, как Боря неспешным и — по известной причине — нетвердым шагом все-таки приближался к этой своей роковой встрече. Но даже, если и так… То что — что?! — возможно было бы предпринять в такой, явно безвыходной, ситуации? Да ровным счетом… Кто бы, — кто?! — какой дремучий и неисправимый оптимист-пессимист, предположил бы в этом малорослом, косноязычном, чернявеньком сморчке, каким обычно казался окружающим Боба, новый, — может быть, только нарождающийся, — талант и огромное, потрясающее самомнение, способное привлечь, обычно очень разборчивых и осторожных в оценках эстетствующих, чуч? Да никто. Во всем мире… Однако. Ну, предположи он, этот гипотетический неумеренный фантазер, такое заумное обстоятельство — честолюбивые родственники, скажем — и вздумай как-то помешать встрече, расстроить ее каким-нибудь известным способом? Скажем, предостереги он писателя из зависти — или каких-то иных добрых чувств, — то, что бы у него из этой затеи вышло? А?! То-то… Разве бы кто-нибудь, даже сам Боря, поверил бы в этакую дичь и чушь о подстерегающей занесшегося человека смертельной опасности? … Да никогда, не при каких обстоятельствах! Сколько примеров… Пока все не случилось, молодой человек мог, конечно, предполагать в себе совершенно неизвестные масштабы дарования и быть этим очень важным обстоятельством горд, ведь его, по любым меркам — неординарное, эссе было наконец-то закончено и, с помощью дяди-программиста, красиво размещено на сайде того самого журнала… Получен был даже некий условный, но ощутимый, гонорар от матери! А это не шутка. CARPR DIEM (10) Трубку вот купил… В писательский санаторий отправлен. Ну, а ехидные приколы всяких там завистливых, и потому бездарных, псевдонимов… Плевать. (Псевдо… Имён?) Ясное дело, мелочные: «Что ж так безграмотно-то, мол. чел?» «О чем это Вы, сударь, и для чего?» Или — обидное молчание… Да кого и когда это останавливало, вы что? Старо, как…«А вообще, — подумал вдруг Боря, приблизившись к морю и темно-зеленым зарослям лавра, — красивое ведь слово?» Попробовал срифмовать:«Гонорар… Гонор-ар? … Бар?» Быть может, в нем и настоящий поэт зарыт — до поры… Ведь какие перспективы?! Но пока, к досаде, выходило лишь многозначительное, намекающее на что-то…«Гонор… ар — пар, дар — бар… Божий Дар?» Да вот разве еще — многообещающее, пролетарское — кочегар?!«Но это все потом, потом! Столько, черт их всех возьми, впереди… А впереди была только чуча.»
Пока же Боря решил, наконец, как следует, набить трубку и раскурить ее.
Тут еще трубка эта… Мандюля. Она была настолько тяжела, что Боря, даже крепко стиснув мундштук зубами, все же на каждом шагу опасался, что она непременно выскользнет изо рта и грянет-падет под ноги, рассыпая с таким трудом запихнутый в нее предварительно (перед настоящей набивкой) табак. Да, к тому же, и — чего доброго — пребольно по голой волосатой ноге снова ударит, как недавно на людях случилось… Он потому-то и двигался так медленно-вальяжно, как показывал, но, на самом деле, вдумчиво и тревожно, дабы уловить момент. Все внимание, можно сказать, на нее направлено было. Вы понимаете?! Угораздило же этакую тюлю-звездюлю прикупить. Да дорогущую! Для звёзд… Импорт, ясно дело. А с виду — глиняная?
Это все, конечно же, до некоторой степени и неким образом, омрачало настроение, бросало, так сказать, тень на последние светлые минуты. Но, что поделаешь, — было, было! Слов из песни… От напряжения сводило челюсти, и лицо Бориса от этого казалось остервенелым. Но выражение лица такое нравилось писателю, и он терпел. Придерживать же трубку рукой, как это постоянно делают многие опытные курильщики рассыпного табака, наш герой почему-то опять-таки стеснялся. Как-то, ему казалось, унизительно все это и неправильно изначально: ведь могут запросто подумать, что он и трубку свою курить не умеет… Чего доброго-то? На каждый роток, как говорится… Итак — все же: Боря спускался к морю, а на этом пути его скорбном, последнем, подло затаилась… чуча. Обычная чуча, ничем особенным не примечательная, средних размеров прожора, — тварь и тварь — каких теперь везде, к стати сказать, развелось на воле — глазу больно. Посмотрите, что у творческих клубов делается: в кустах, в туалетах, за мусорными ящиками… Даже иногда — в подсобные помещения прокрадываются, подлые! Ужас… Говорят, будто бы кто-то видел одну такую прирученной — на коротком поводке и в громадном проволочном наморднике. Да… У того самого, кстати, держателя Большой библиотеки и электронного журнала… Якобы тварюги эти, безобразные и позорные, настолько ценят людей неординарных, что предпочитают даже… Если и не сожрать, то хоть так. Но это вряд ли. Скорее всего, врут. Как обычно. Ведь им, пустомелям, что? Прокукарекал в пространство, — да хоть и виртуальное! — свою дикую чушь и в сторону. Любую… В любую сторону, — любую, простите, чушь. Забыли. Что там… А тут думай. Чем же он ее кормит тогда? Идеями? Оставим подозрения, однако… DIXI (9) Вот и теперь тоже, будто бы вроде кто-то сам лично видел, как Боря неспешным и — по известной причине — нетвердым шагом все-таки приближался к этой своей роковой встрече. Но даже, если и так… То что — что?! — возможно было бы предпринять в такой, явно безвыходной, ситуации? Да ровным счетом… Кто бы, — кто?! — какой дремучий и неисправимый оптимист-пессимист, предположил бы в этом малорослом, косноязычном, чернявеньком сморчке, каким обычно казался окружающим Боба, новый, — может быть, только нарождающийся, — талант и огромное, потрясающее самомнение, способное привлечь, обычно очень разборчивых и осторожных в оценках эстетствующих, чуч? Да никто. Во всем мире… Однако. Ну, предположи он, этот гипотетический неумеренный фантазер, такое заумное обстоятельство — честолюбивые родственники, скажем — и вздумай как-то помешать встрече, расстроить ее каким-нибудь известным способом? Скажем, предостереги он писателя из зависти — или каких-то иных добрых чувств, — то, что бы у него из этой затеи вышло? А?! То-то… Разве бы кто-нибудь, даже сам Боря, поверил бы в этакую дичь и чушь о подстерегающей занесшегося человека смертельной опасности? … Да никогда, не при каких обстоятельствах! Сколько примеров… Пока все не случилось, молодой человек мог, конечно, предполагать в себе совершенно неизвестные масштабы дарования и быть этим очень важным обстоятельством горд, ведь его, по любым меркам — неординарное, эссе было наконец-то закончено и, с помощью дяди-программиста, красиво размещено на сайде того самого журнала… Получен был даже некий условный, но ощутимый, гонорар от матери! А это не шутка. CARPR DIEM (10) Трубку вот купил… В писательский санаторий отправлен. Ну, а ехидные приколы всяких там завистливых, и потому бездарных, псевдонимов… Плевать. (Псевдо… Имён?) Ясное дело, мелочные: «Что ж так безграмотно-то, мол. чел?» «О чем это Вы, сударь, и для чего?» Или — обидное молчание… Да кого и когда это останавливало, вы что? Старо, как…«А вообще, — подумал вдруг Боря, приблизившись к морю и темно-зеленым зарослям лавра, — красивое ведь слово?» Попробовал срифмовать:«Гонорар… Гонор-ар? … Бар?» Быть может, в нем и настоящий поэт зарыт — до поры… Ведь какие перспективы?! Но пока, к досаде, выходило лишь многозначительное, намекающее на что-то…«Гонор… ар — пар, дар — бар… Божий Дар?» Да вот разве еще — многообещающее, пролетарское — кочегар?!«Но это все потом, потом! Столько, черт их всех возьми, впереди… А впереди была только чуча.»
Пока же Боря решил, наконец, как следует, набить трубку и раскурить ее.
Страница 3 из 6
