Вальс над обрывом

Опершись на парапет, я уставился на неподвижные свинцовые воды Невы. Она опаздывала. Она снова опаздывала. Меня всегда это раздражало в ней, но сегодня я был готов ей всё простить. За одно только слово. За то слово, которое я так хотел услышать. Я всё еще надеялся, что она одумается, вернётся. Прошло три месяца как мы уже не жили вместе. Тогда, в начале июля, она сказала, что ей нужно побыть одной, что ей нужно время, чтобы всё обдумать и понять. И ещё она наговорила много всякой другой чуши, такой, какую люди обычно придумывают, когда любовь уже давно прошла, а брак трещит по швам и сказать им друг другу уже больше нечего.

Я не заметил, как она подошла, она просто появилась у меня за спиной и тихо позвала по имени. Я быстро, куда быстрее, чем мне хотелось бы, выдавая своё волнение и нетерпение, повернулся. Она была красива как никогда. Одетая не по погоде, в коротенькую джинсовую курточку и джинсы, с подвёрнутыми как у подростка штанинами, она едва заметно дрожала от холода. Такая маленькая и хрупкая, что хотелось тут же броситься к ней и, обняв, закрыть от этого холодного северного ветра. Её большие синие глаза смотрели на меня из-под ровной густой чёрной чёлки, словно два осколка чистого летнего неба. Наверное именно в тот момент я осознал, насколько сильно я её любил и как боялся её снова потерять. Поймав ей грустный и растерянный взгляд и, внезапно поняв, зачем она меня хотела видеть, я обмер ужаснувшись собственной догадке.

Внутри у меня что-то оборвалось, и я мгновенно погрузился в состояние молчаливого тихого ступора. Я смутно помню, о чём мы говорили и куда шли. Она мне что-то неторопливо рассказывала, то и дело ёжась от холодного ветра с залива, неспешно подводя к болезненной для нас обоих развязке, а я, безвольно и тихо плёлся следом, медленно погружаясь в омут отчаяния.

―В общем, я подумала, так будет лучше для нас обоих.

―Угу, ‒ к тому моменту я уже потерял способность рационально мыслить и мог лишь понуро со всем соглашаться.

Она снова посмотрела на меня своими чистыми, невинными глазами и, не то, не замечая моего состояния, то ли, отказываясь его видеть, наивно и в некоторой степени наигранно радостно произнесла:

―Ну, ты, главное, не теряйся. Звони, там, если что.

―Да, конечно… ‒ только и нашёл, что ответить я.

Она как-то неловко, понимая неуместность подобного жеста, поцеловала меня в щёку и, поспешно развернувшись, быстро зашагала прочь. Я продолжал стоять, раздавленный и оглушённый. Я всё ещё пытался осознать происшедшее. За эти три месяца я мысленно успел пережить предстоявший разрыв сотни, если не тысячи раз, но всё равно оказался не готов к такой окончательной и бесповоротной определённости. Я всё ещё, несмотря ни на что, до этой самой минуты, продолжал надеяться. Теперь же, последняя нить надежды была оборвана и впереди меня зияла лишь чёрная пустота отчаяния и одиночества.

Я брёл по улицам, не обращая внимания ни на дождь, который ещё час назад так раздражал меня, ни на ветер, лизавший своим мокрым и холодный языком лицо и руки и находивший, казалось самые узкие щели и лазейки в моей одежде. Я шел, не отдавая себе отчёта в том, куда и зачем я иду. Я просто шёл вперёд. С настойчивостью убеждённого мазохиста я вспоминал все мельчайшие подробности своей уже прошедшей семейной жизни и потерянной любви. Память услужливо подбрасывала мне, почему-то только самые лучшие моменты, скрывая от меня всё плохое и неприятное, отчего боль становилась только острее, возрастая с каждой минутой.

Да, я жалел себя, я жалел себя отчаянно и остервенело, как никогда ранее в жизни. Я упивался своим горем и ощущением безысходности, испытывая от этого странное и извращённое удовольствие. Временами мне казалось, что жизнь для меня вот-вот закончится и что мне не суждено будет пережить тот вечер. Да и незачем. Я видел себя неким глубоко трагичным, неправедно обиженным судьбой персонажем, разыгрывавшейся у меня на глазах драмы.

Вынырнув, наконец, из омута воспоминаний, я обнаружил, что ноги сами принесли меня домой. Я стоял посреди уже ставшего родным двора-колодца. Обшарпанные стены домов уходили куда-то вверх, словно стволы вековых деревьев посреди дождевого леса, оставляя высоко наверху лишь меленькую полоску пасмурного питерского неба. Окно моей квартиры темнело одинокими покинутым дуплом на сером теле одной из стен. Когда-то давно, по вечерам, когда я возвращался с работы, здесь всегда горел свет. С трудом переставляя ноги, я поднялся на пятый этаж, заплёванной и исписанной молодежными откровениями парадной и вставил ключ в замок ободранной двери своей квартиры. Я был дома.

Не разуваясь, я прошёл в гостиную и, бросив ключи на стол, потянулся за бутылкой виски. Последнее время я стал всё чаще искать спасения в спиртном, и возле двери выстроилась уже целая рота пустых бутылок, готовых в любой момент выступить в поход на ближайшую помойку.