— Может, не надо? — спросила Вика, поправляя аккуратное темное каре. Модный жакет и черные туфли смотрелись диковато на фоне заросшей тропинки и расшатанного забора. Казалось, она совсем не готова ворошить прошлое. И все же Вика отправилась с друзьями на любимую дачу, где не была столько лет.
Добавить в моё избранное
18 мин, 6 сек 14508
Это были волосы, человеческие. Целые пряди, вырванные с мясом и любовно перевязанные ленточками, висели под потолком.
На столе, на шкафу, на тумбочке с телевизором, даже на пустом стуле выстроились десятки баночек — больших и поменьше, и совсем крохотных. У стен, группками на полу — везде, везде! Баночки с вырванными глазами, с отрезанными носами и языками, с фалангами пальцев, с кусками кожи — на одном из них красовалась татуировка. Домашние заготовки бабки-людоедки! Чертовы баночки!
Старый обитый железом сундук багровел подтеками крови. Из-под крышки торчал свежий скальп со сгустками крови. Рядом стояли две банки: в большой белели выломанные зубы, в маленькой сухо блестели вырванные ногти.
Метрах в двух от люка наверху висела кованая люстра. Со свечками. Свечки толстые и кривоватые, какие-то странные. Таких не купишь в магазине или хозяйственной лавке. Запах от них сводит с ума.
— Эти свечи… из… человеческого жира… — сказала Вика, глядя на люстру. Растрепанная, бледная, с остановившимся лицом, она напоминала зайца, завороженного фарами мчащегося на него автомобиля. Ее шатнуло, и она оперлась рукой о стену — как раз о старый Элькин рисунок. Вика вскрикнула и сползла на пол.
Элька озиралась, почему-то закрыв уши руками, хотя вокруг было тихо, даже Пашка не стонал. Она смотрела то на один, то на другой чудовищный экспонат. Вика беззвучно рыдала у ее ног, рукой она задела банку с ушами, и та выкатилась на середину комнаты.
Колька решил пробираться к двери. Плевать на все. Он отказывался что-либо видеть, кроме фонаря. Фонарь подпирал спасительную дверь и манил Кольку. Он стер пот с щек и губ, даже не подозревая, что это текут слезы.
Вдруг Пашка обезумел. Он дернулся всем телом, зарычал, замотал головой и заорал:
— Стул! Он забирает всех, кто отмечен треугольником! Стул! Красный треугольник!
— У него бред, у него бред, — запричитала Вика. Ее глаза, казалось, остекленели.
— Пашка, ты что?! — подбежала к нему Элька.
— Скважина! — орал Пашка.
— Стул забирает всех!
У него изо рта хлынула кровь, он снова дернулся, раздирая бока, захрипел, выплевывая красные брызги, съежился и затих. Больше не двигался. Только кровь стекает вниз.
— Ты что, Пашка? — упавшим голосом прошептала Элька.
— У него бред! У него бред! — не унималась Вика. Она поднялась на ноги, но была вынуждена держаться за шкаф, чтобы не упасть.
— Пашка? — позвал Колька. Когда его лучший друг кричал в предсмертной судороге, он не мог отвести от него глаз. А теперь его как молнией ударило, он посмотрел на свои руки и показал девушкам подушечку указательного пальца. Элька увидела на ней красный треугольник.
Ее тут же сбило с ног — что-то неведомое, сильное, зверское метнулось по полу.
Колька закричал. Тонко, оглушающе. Два деревянных щупальца воткнулись ему в запястья. На лицо брызнуло теплым, и он, слыша свой собственный крик, почувствовал, как его тащат — тащат за раны, зияющие в руках. Одним махом его втащили на стул, и восемь острых перемычек вонзились между ребер. Он рвался, колотил ногами, кричал, потом стал хрипеть. Бесполезно: деревянные путы сжимали его все сильнее. Стул-скелет замер. Колька отключился, голова его безвольно запрокинулась. На полу начали собираться красные лужицы.
Эльке показалось, что все произошло за секунду, и сразу раздался новый крик. А потом хруст, сдавленный визг утонул в глухом урчании. И тишина. Элька почему-то сразу поняла, что произошло. Сложно знать наверняка, как диваны съедают людей, но ей все так и представлялось.
Когда щупальца взволокли Кольку на стул, с него грохнулись две банки с неопределенными останками человеческого тела, плавающими в слизи и крови. Вдребезги! Содержимое выплеснулось на пол, на угол шкафа и на черные туфли Вики. Девушка отшатнулась, попятилась и наткнулась на банку с ушами, которую сама же и свалила раньше. Потеряв равновесие, она с размаху села на диван… — Вот так диван и съел мою лучшую подругу, — сказала Элька.
— Как в старые добрые времена, — и хихикнула.
Все мысли ушли, в голове будто образовалась брешь. Она посмотрела на диван. Из-под подушки торчит окровавленный рукав Викиного жакета, в выбившихся пружинах застряли пряди темных волос. Элька подошла к дивану, посмотрела на туфлю в луже крови, погладила рукой бежевую обшивку. И села.
— Мягкий, — сказала она и покачалась. На подушках проступили новые кровавые пятна.
— Не хочешь больше? Ну, как хочешь, — Элька встала, поправила очки. Подошла к зеркалу, наклонила голову вправо, влево. Улыбнулась.
— Право руля! Есть, капитан! Полный вперед! — прокричала она и подошла к двери. Отбросила ногой Колькин фонарь. Оглянулась, чтобы посмотреть на два стула-скелета, на страшный диван и на свой детской рисунок, который теперь казался мрачной карикатурой на реальность.
На столе, на шкафу, на тумбочке с телевизором, даже на пустом стуле выстроились десятки баночек — больших и поменьше, и совсем крохотных. У стен, группками на полу — везде, везде! Баночки с вырванными глазами, с отрезанными носами и языками, с фалангами пальцев, с кусками кожи — на одном из них красовалась татуировка. Домашние заготовки бабки-людоедки! Чертовы баночки!
Старый обитый железом сундук багровел подтеками крови. Из-под крышки торчал свежий скальп со сгустками крови. Рядом стояли две банки: в большой белели выломанные зубы, в маленькой сухо блестели вырванные ногти.
Метрах в двух от люка наверху висела кованая люстра. Со свечками. Свечки толстые и кривоватые, какие-то странные. Таких не купишь в магазине или хозяйственной лавке. Запах от них сводит с ума.
— Эти свечи… из… человеческого жира… — сказала Вика, глядя на люстру. Растрепанная, бледная, с остановившимся лицом, она напоминала зайца, завороженного фарами мчащегося на него автомобиля. Ее шатнуло, и она оперлась рукой о стену — как раз о старый Элькин рисунок. Вика вскрикнула и сползла на пол.
Элька озиралась, почему-то закрыв уши руками, хотя вокруг было тихо, даже Пашка не стонал. Она смотрела то на один, то на другой чудовищный экспонат. Вика беззвучно рыдала у ее ног, рукой она задела банку с ушами, и та выкатилась на середину комнаты.
Колька решил пробираться к двери. Плевать на все. Он отказывался что-либо видеть, кроме фонаря. Фонарь подпирал спасительную дверь и манил Кольку. Он стер пот с щек и губ, даже не подозревая, что это текут слезы.
Вдруг Пашка обезумел. Он дернулся всем телом, зарычал, замотал головой и заорал:
— Стул! Он забирает всех, кто отмечен треугольником! Стул! Красный треугольник!
— У него бред, у него бред, — запричитала Вика. Ее глаза, казалось, остекленели.
— Пашка, ты что?! — подбежала к нему Элька.
— Скважина! — орал Пашка.
— Стул забирает всех!
У него изо рта хлынула кровь, он снова дернулся, раздирая бока, захрипел, выплевывая красные брызги, съежился и затих. Больше не двигался. Только кровь стекает вниз.
— Ты что, Пашка? — упавшим голосом прошептала Элька.
— У него бред! У него бред! — не унималась Вика. Она поднялась на ноги, но была вынуждена держаться за шкаф, чтобы не упасть.
— Пашка? — позвал Колька. Когда его лучший друг кричал в предсмертной судороге, он не мог отвести от него глаз. А теперь его как молнией ударило, он посмотрел на свои руки и показал девушкам подушечку указательного пальца. Элька увидела на ней красный треугольник.
Ее тут же сбило с ног — что-то неведомое, сильное, зверское метнулось по полу.
Колька закричал. Тонко, оглушающе. Два деревянных щупальца воткнулись ему в запястья. На лицо брызнуло теплым, и он, слыша свой собственный крик, почувствовал, как его тащат — тащат за раны, зияющие в руках. Одним махом его втащили на стул, и восемь острых перемычек вонзились между ребер. Он рвался, колотил ногами, кричал, потом стал хрипеть. Бесполезно: деревянные путы сжимали его все сильнее. Стул-скелет замер. Колька отключился, голова его безвольно запрокинулась. На полу начали собираться красные лужицы.
Эльке показалось, что все произошло за секунду, и сразу раздался новый крик. А потом хруст, сдавленный визг утонул в глухом урчании. И тишина. Элька почему-то сразу поняла, что произошло. Сложно знать наверняка, как диваны съедают людей, но ей все так и представлялось.
Когда щупальца взволокли Кольку на стул, с него грохнулись две банки с неопределенными останками человеческого тела, плавающими в слизи и крови. Вдребезги! Содержимое выплеснулось на пол, на угол шкафа и на черные туфли Вики. Девушка отшатнулась, попятилась и наткнулась на банку с ушами, которую сама же и свалила раньше. Потеряв равновесие, она с размаху села на диван… — Вот так диван и съел мою лучшую подругу, — сказала Элька.
— Как в старые добрые времена, — и хихикнула.
Все мысли ушли, в голове будто образовалась брешь. Она посмотрела на диван. Из-под подушки торчит окровавленный рукав Викиного жакета, в выбившихся пружинах застряли пряди темных волос. Элька подошла к дивану, посмотрела на туфлю в луже крови, погладила рукой бежевую обшивку. И села.
— Мягкий, — сказала она и покачалась. На подушках проступили новые кровавые пятна.
— Не хочешь больше? Ну, как хочешь, — Элька встала, поправила очки. Подошла к зеркалу, наклонила голову вправо, влево. Улыбнулась.
— Право руля! Есть, капитан! Полный вперед! — прокричала она и подошла к двери. Отбросила ногой Колькин фонарь. Оглянулась, чтобы посмотреть на два стула-скелета, на страшный диван и на свой детской рисунок, который теперь казался мрачной карикатурой на реальность.
Страница 5 из 6
