Одержимый

Белый луч ловит в фокус участок пола, грязный, покрытый трухой, щепками и пылью, несколько бутылок, возле старой кирпичной трубы, оставшейся ещё с того времени, когда в доме пользовались печным отоплением. Изнутри чердак оплетает паутина из труб. Я повожу фонариком из стороны в сторону, чтобы осмотреться. Днём всё здесь выглядело иначе. Я подхожу к окну, дёргаю рассохшуюся ставню, но она так пронзительно трещит, что ещё одно усилие, и рама вывалится вся целиком. За мутным от пыли стеклом расплывается осенний город, с лесом треугольных крыш, с трубами и антеннами, куполами церквей…

Ночью не случилось бури. Не дырявили небо остро-ослепительные всполохи молний, гром не прокатывался рокочущим предупреждением над крышами, развязный ветер не буянил в своей безнаказанности. Не было ни знамений, ни таинственных знаков. Природа оставалась спокойна.

Обидно.

Гадкое, противное, как слизень, чувство вынуждает медлить, и я злюсь. Бросаю на пол сумку, беру веник, прислонённый к трубе (я сам принёс его сюда днём) и начинаю расчищать центр чердака. Рот и нос закрываю воротником водолазки, но из-за поднявшейся пыли всё равно несколько раз приходится прерываться и ждать, пока осядет удушливое облако. Ничего, всякое важное, нет, даже великое дело состоит из множества мелких, кажущихся незначительными, деталей, которые нужно сделать. Мы знаем о великих победах и не помним имён солдат, но их вклад необходим. Нужно уметь идти на жертвы, если хочешь достичь чего-то. Нужно уметь чем-то пожертвовать. Нужно уметь брать своё.

Ты живёшь своей убогой, мелкой жизнью, в квартирке, полной насекомых, с родственниками, которых ненавидишь, и которые ненавидят тебя, и вся твоя вина лишь в том, что ты родился не там. Почему одни получают всё, а другие ничего? Ни денег, ни талантов. Кто-то разъезжает на «Рено», а ты толкаешься в метро, терпишь вонь, отдавленные ноги… Одним учёба даётся легко, всем этим любимчикам, а тебе никаких поблажек. Ты должен работать и учится, в надежде, что после станет лучше. Кто-то по знакомству устраивается на работу, а всех знакомств твоего отца хватает только на то, чтобы устроить тебя на завод. Вечные «удовлетворительно», которые, как припаянные, следуют за тобой.

Я дёргаю молнию своей старой спортивной сумки, но её заело. Тогда я начинаю дёргать сильнее, молния расползается, и мне хочется пнуть сумку, но я достаю мел и начинаю чертить. Приходится быть очень точным, всё время поправлять, стирать, перерисовывать заново… Наверное, никогда ещё я не делал что-то так старательно. Потом расставляю свечи и треножники, на треножники ставлю миски под курения: их нужно засыпать углями, а потом сжечь на углях травы. Их пришлось делать на работе, счастье, что никто не застукал меня за этим делом.

Курительные смеси достать оказалось проще: всё, что нужно, продавалось либо в аптеке, либо в магазине специй, а нужные пропорции были прописаны в инструкции.

Поверить не могу, что я делаю это всерьёз. Ведь бред же, абсолютный бред! Можно смотреть про такое фильмы или играть в компьютерные игры, но заниматься чем-то подобным в реальной жизни… Я никому не рассказывал, но чувствую себя всё равно глупо.

Книга, вернее дневник, с прописанным алгоритмом действия, со всеми указаниями, эта книга просто свалилась на меня в туалете, когда я проверял вентиляцию. Она казалась очень старой, возможно, её купили бы в ломбарде, но идти сразу было лень, я всё откладывал, пока как-то, от скуки, не решил полистать её. И подумал: от чего не попробовать? Ведь, в случае неудачи, мне ничего не грозит, даже насмешки, если я не станет болтать.

Толстые свечи и смеси для курения обошлись не дёшево, я почти отказался от затеи, но потом передумал. Мне захотелось рискнуть.

Я выключаю фонарик, чтобы посмотреть на пентаграмму при «живом» свете свечей. Мне смешно, хочется всё бросить прямо сейчас, вернуться домой и включить телек.

Всё-таки остаюсь: слишком жалко потраченных денег и усилий.

Я сажусь перед пентаграммой. Слова, выписанные на отдельно бумажке — я никак не мог их запомнить, поэтому зачитываю с листа, дурман, сизым дымком поднимающийся над кривоватыми треногами, затхлый дух чердака… Ничего не происходит. Ни грома, ни вспышки, ни даже ничтожного колебания воздуха. Как я и ожидал. Мне хочется вскочит, расшвырять по полу свечи, и, в то же время, я думаю, что, может, действительно следовало читать заклинание наизусть?

– Чёр-р-р-т! – с досадой бью кулаком по полу.

Какое-то движение, под самой крышей в дальнем конце чердака. Я присматриваюсь и внутренне холодею. От свечей мало проку, они освещают только небольшой участок пола, всё остальное теряется в темноте, но я могу разглядеть силуэт кого-то, кто сидит, свесив ноги с трубы, под самым потолком. А ещё глаза, которые отражали свет будто кошачьи и блестели как два фосфорных пятна.

Я хочу встать, но тот, кто смотрит на меня из-под потолка, спрыгивает вниз, и я замираю на месте.