Блин, ты своим лаком всю машину уже провоняла! Зачем тебе на озере педикюр? Рыб завлекать?
Добавить в моё избранное
18 мин, 11 сек 7925
Не высоко, метрах в дух над землей, висела моя Катя. Массивная ветка входила ей в затылок и на этот импровизированный крюк была насажена моя любимая. Живот был вспорот, ребра изломаны и вывернуты, внутренности длинной змеей выпадали на землю. Побелевшие руки и ноги безвольно болтались. На без единой кровиночки лице застыла гримаса ужаса. Ствол дерева и земля вокруг него пропитались загустевшей кровью.
Скорую не надо вызывать, чтобы понять — она мертва.
Сознание мое в тот момент, вероятно, помутилось. Я на негнущихся ногах бросился к ней, попытался было снять с крюка, вдруг еще можно помочь, спасти. Потом пришло осознание, что лучше ничего не трогать и срочно звонить в милицию.
Кажется, так я и сделал. Что конкретно говорил и как описал, где мы, я практически не помню.
Помню только безумно долгое ожидание: сидение на берегу, за время которого я то рыдал, то клялся себе, что обязательно найду сотворившего этот ужас, то проваливался в беспамятство.
И помню кошмарно раскачивающееся на поднявшемся ветре тело моей Катеньки.
Приехавшие на старом грохочущем УАЗике — «буханке» трое милиционеров своим спокойствием более-менее привели меня в чувство. Складывалось ощущение, что они каждый день видят нечто подобное и изуродованный труп молодой прекрасной девушки не вызывает у них никаких особых эмоций.
Они кратко расспросили меня о произошедшем, а потом один позвал в машину и стал заполнять протокол допроса. Сунул мне ручку, что бы расписался за разъяснение прав. Затем спокойно и неторопливо стал задавать вопросы, а я механически отвечал на них. Да, были вдвоем, приехали отдохнуть, нет, не ссорились, ночью спал, ничего не видел, кто это совершил и почему даже предположить не могу, вроде, ничего не пропало, и все в таком духе. Я всеми силами старался не смотреть на ужасающую картину убийства, но глаза сами собой возвращались к ней. Моя любимая, маленькая Катенька, Солнышко мое, теперь уже лежала на траве у переплетенных корней дерева. Два других милиционера сняли с пронзившей ее ветки и легкую как пушинку положили на землю рядом с почти впитавшейся в почву лужей вытекшей крови. Я закрывал глаза, моля всех богов на свете, что бы это был только лишь кошмарный сон, прося дать мне проснуться и обнять мою невесту. Убедиться что она жива и невредима. Но раз за разом видел только безумно ужасную картину смерти и надругательства над телом. Вспоротый живот, вывернутые ребра, вывалившиеся наружу внутренности и белое, обескровленное, сведенное в конвульсии ужаса и боли, но все так же прекрасное, лицо.
Один из осматривающих тело милиционеров фотографировал место происшествия. Второй давил Кате на кожу, пробовал согнуть-разогнуть руку. Я в очередной раз попытался не смотреть туда, но все было безуспешно. И когда в сотый раз мой взгляд вернулся к работающим сотрудникам, я заметил нечто, что вмиг сняло накатившую на меня апатию, и чуть было не заставило выскочить сердце из груди. Мужчина, склонившийся над телом, неловко повернулся, почти потерял равновесие, и чтобы не упасть, он инстинктивно выставил вперед руку. Получилось, оперся на покрытое кровью тело. Поймав равновесие, он тут же отдернул испачканную ладонь, но в следующую секунду изо рта его высунулось нечто, что, видимо, являлось языком: длинная гибкая полоска, как у змеи, но разделенная на конце на три отростка, которые независимо друг от друга пришли в движение вверх-вниз и быстро облизали испачканную руку, очистив ее от малейших следов красного. После чего мгновенно исчезли во рту мужчины. Заняло это, казалось, всего секунду. Но я готов поклясться, что отчетливо видел этот отросток. А самое плохое, что мужчина, будто чувствуя мой взгляд, резко обернулся и понял, что я это видел.
Думать и прикидывать шансы времени совсем не было. Единственной мыслью родившейся тогда в моей голове было то, что срочно надо отсюда убираться. Ясно — это не милиционеры, но кто это и что они здесь делают, зачем выдают себя за других, сейчас выяснять было бесполезно.
Я рванулся было к проему открытой двери УАЗика, но слизавший кровь мужчина понял, что я хочу сделать и пронзительно заорал. Писавший протокол, тут же схватил меня за левую руку стараясь задержать. Я попытался было вырваться, но хватка была сильной. Мужчина мерзко заулыбался.
— Куда собрался, цыпленочек, а поговорить? — невероятно спокойным и от того еще более ужасным голосом произнес он.
Вырваться из железной хватки я не мог, но неожиданно понял, что правой рукой все еще сжимаю ручку, которой расписывался в начале допроса. Не совсем осознавая, что делаю, я нанес удар, вложив в него всю свою силу, использовав ручку как оружие, и вогнав мужчине в глаз по самый колпачок. Глазное яблоко лопнуло, забрызгав каплями красной и зеленой жижи протокол, мужчина резко осел, ослабив держащую меня хватку. На лице его замерла та же мерзкая улыбочка, которую не смогла стереть даже смерть.
Скорую не надо вызывать, чтобы понять — она мертва.
Сознание мое в тот момент, вероятно, помутилось. Я на негнущихся ногах бросился к ней, попытался было снять с крюка, вдруг еще можно помочь, спасти. Потом пришло осознание, что лучше ничего не трогать и срочно звонить в милицию.
Кажется, так я и сделал. Что конкретно говорил и как описал, где мы, я практически не помню.
Помню только безумно долгое ожидание: сидение на берегу, за время которого я то рыдал, то клялся себе, что обязательно найду сотворившего этот ужас, то проваливался в беспамятство.
И помню кошмарно раскачивающееся на поднявшемся ветре тело моей Катеньки.
Приехавшие на старом грохочущем УАЗике — «буханке» трое милиционеров своим спокойствием более-менее привели меня в чувство. Складывалось ощущение, что они каждый день видят нечто подобное и изуродованный труп молодой прекрасной девушки не вызывает у них никаких особых эмоций.
Они кратко расспросили меня о произошедшем, а потом один позвал в машину и стал заполнять протокол допроса. Сунул мне ручку, что бы расписался за разъяснение прав. Затем спокойно и неторопливо стал задавать вопросы, а я механически отвечал на них. Да, были вдвоем, приехали отдохнуть, нет, не ссорились, ночью спал, ничего не видел, кто это совершил и почему даже предположить не могу, вроде, ничего не пропало, и все в таком духе. Я всеми силами старался не смотреть на ужасающую картину убийства, но глаза сами собой возвращались к ней. Моя любимая, маленькая Катенька, Солнышко мое, теперь уже лежала на траве у переплетенных корней дерева. Два других милиционера сняли с пронзившей ее ветки и легкую как пушинку положили на землю рядом с почти впитавшейся в почву лужей вытекшей крови. Я закрывал глаза, моля всех богов на свете, что бы это был только лишь кошмарный сон, прося дать мне проснуться и обнять мою невесту. Убедиться что она жива и невредима. Но раз за разом видел только безумно ужасную картину смерти и надругательства над телом. Вспоротый живот, вывернутые ребра, вывалившиеся наружу внутренности и белое, обескровленное, сведенное в конвульсии ужаса и боли, но все так же прекрасное, лицо.
Один из осматривающих тело милиционеров фотографировал место происшествия. Второй давил Кате на кожу, пробовал согнуть-разогнуть руку. Я в очередной раз попытался не смотреть туда, но все было безуспешно. И когда в сотый раз мой взгляд вернулся к работающим сотрудникам, я заметил нечто, что вмиг сняло накатившую на меня апатию, и чуть было не заставило выскочить сердце из груди. Мужчина, склонившийся над телом, неловко повернулся, почти потерял равновесие, и чтобы не упасть, он инстинктивно выставил вперед руку. Получилось, оперся на покрытое кровью тело. Поймав равновесие, он тут же отдернул испачканную ладонь, но в следующую секунду изо рта его высунулось нечто, что, видимо, являлось языком: длинная гибкая полоска, как у змеи, но разделенная на конце на три отростка, которые независимо друг от друга пришли в движение вверх-вниз и быстро облизали испачканную руку, очистив ее от малейших следов красного. После чего мгновенно исчезли во рту мужчины. Заняло это, казалось, всего секунду. Но я готов поклясться, что отчетливо видел этот отросток. А самое плохое, что мужчина, будто чувствуя мой взгляд, резко обернулся и понял, что я это видел.
Думать и прикидывать шансы времени совсем не было. Единственной мыслью родившейся тогда в моей голове было то, что срочно надо отсюда убираться. Ясно — это не милиционеры, но кто это и что они здесь делают, зачем выдают себя за других, сейчас выяснять было бесполезно.
Я рванулся было к проему открытой двери УАЗика, но слизавший кровь мужчина понял, что я хочу сделать и пронзительно заорал. Писавший протокол, тут же схватил меня за левую руку стараясь задержать. Я попытался было вырваться, но хватка была сильной. Мужчина мерзко заулыбался.
— Куда собрался, цыпленочек, а поговорить? — невероятно спокойным и от того еще более ужасным голосом произнес он.
Вырваться из железной хватки я не мог, но неожиданно понял, что правой рукой все еще сжимаю ручку, которой расписывался в начале допроса. Не совсем осознавая, что делаю, я нанес удар, вложив в него всю свою силу, использовав ручку как оружие, и вогнав мужчине в глаз по самый колпачок. Глазное яблоко лопнуло, забрызгав каплями красной и зеленой жижи протокол, мужчина резко осел, ослабив держащую меня хватку. На лице его замерла та же мерзкая улыбочка, которую не смогла стереть даже смерть.
Страница 4 из 6
