Вот не знаю — то ли лапушке-жене на день рождения, то ли Танюшке на свадьбу. Ну, кому-нибудь. Шанс был. Невеликий, но был. Выждать, когда завскладом приблизится еще метров хотя бы на пять, катнуться под ноги — и тотчас вырасти как гриб из-под земли, сунуть под нос портянку-ведомость да рявкнуть...
Добавить в моё избранное
15 мин, 34 сек 14947
— отвечал сердитый бригадир.
— А чо Зинка, я знала что ли, что он тут голову подымет, я сама его только в каптерке увидела! — визгливо стала оправдываться Зинка, но ее уже никто не слушал — кочегары и сталевары подбирали с асфальта побросанные кочерги и, устало переругиваясь друг с другом, расходились по рабочим местам, и только парторг завода все стоял у вагонетки со стружкой и вертел в руках пятиконечный страпон, гадая, что это за изделие такое? и откуда оно у него взялось?
и что теперь с этим делать? может, секретарше подарить на 1-е мая? — день трудящихся все-таки.
А ныне герой митингов и автострад, любимец рабочих масс, весь побагровев лысиной, вставал из-за стола на борьбу с распоясовшимся завскладом. На правую руку второго секретаря был, как кастет, надет именной пятиконечный страпон, тот самый, опробованный директорской секретаршей на первомае, а левой он сжимал трофейную кочергу — ее всегда выносили на праздники и ставили в почетный угол вместе с торжественным знаменем.
— Что, нажрался? Нажрался опять, скотина?! — вопрошал громовым голосом второй секретарь, весь такой черепно-мозговой и закряхтевший, и, выставив перед собой кулак со страпоном, надвигался, пер буром в психическую на Леонида Матвеевича.
— Ты пошто к Зинке в каптерку лазишь? — недобро отвечал на это завскладом.
— Какая еще Зинка… Мерещится что ль спьяну? — не моргнув глазом отразил второй секретарь.
— Проспись иди!
Лицо завскладом сморщилось в ужасной гримасе и выразило легкое недоверие, мгновенно сменившееся тяжелым. Хватило бы и легкого, чтобы второй секретарь замер на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Но недоверие Леонида Матвеевича было полным, и второй секретарь не то что был полностью обездвижен, а уже сам ни во что не верил — да жив ли он еще? да не мерещится ли он сам себе? может, он чья-то выдумка? может, его, как Троцкого, вообще никогда не было?
А завскладом неторопливо поворотился ко второму секретарю спиной, ссутулился — и — «Только бы не ледяное презрение!» — похолодел Антон.
Оно. Излучалось всей завскладовской спиной и обдало, накрыло приросшего к полу секретаря обкома, стремительно покрывая того ледяной коркой с макушки до ног. Вот уже и страпон сковало льдом, вот и на кочерге сосульки — а вот уже и сам второй секретарь с открытым ртом рушится на пол как статуя на конкурсе ледовых скульптур — и только заиндевевший страпон, отломившись от секретарского тела, гулко катится по проходу конференц-зала.
Картина была столь ужасна, что сдали нервы третьего секретаря.
— Сколько я зарезал, сколько перерезал! — забазлал он вдруг дурным голосом и с голыми руками, не подготовив ни брони под брюки, ни завещания родной партии, попер против заведующего складом — такой весь хлипенький, такой ленинский, такой весь одноразовый и беспризорный.
Но тут уже опомнились органы — третьего секретаря на полпути перехватили милиционеры, взяли под руки и поволокли прочь из зала — для его же блага, от верной гибели подальше, а третий секретарь все равно вопил и вырывался — и вдруг заороал:
— Пусти, начальник, сам пойду! — и запел: — Эт-та было ва-а вторрник! — и с этой песней его погрузили в воронок.
В конференц-зале воцарилась мертвая тишина, и было слышно, как кто-то позади Антона негромко сказал соседу:
— Первый секретарь спалил зад, второму выразили недоверие, третьего забрала Чека, а четвертого не пришлют.
Какое не пришлют! Уже в понедельник утверждался на областном пленуме, поднявшись по таинственным ходам из глубин кадрового резерва, а после обеда мотался по партхозактивам, требуя крепить ряды и продолжать славные традиции, а со среды пошел по библиотекам, больницам, моргам, весь такой коленно-локтевой и справедливый, а уже в четверг дочурка его третьеклассница, белобрысенькие-косички-глаза-как-пуговки - тоже воплощенное поипкро, весело семенила в школу номер семь с углубленным английским, а рядом чинно вышагивала мамаша-первосекретарша, Розалия Семеновна в девичестве Щупещюльц, щепетильная интеллигентная женщина, тщетно, но тщательно ощущающая (едва что не щекочущая!) тощую тушу тёщи правозащитницы-лесбиянки, тащащей свое тщедушное туловище между ящичных штабелей овощехранилища, подобно щуплому хомячку либо тушканчику, тащащему в защечный мешок тухнущую тушенку.
О, шведка-лесби, правозащитная шведка-лесби! И ты, ее тощая теща! Пошто попущаешь ты извращенную дщерь твою в общежитие шведской женщине? Ведь ты теперь теща ей, а она зять твоя и муж дщери твоей, и брачное ложе им шведский стол, накрытый для всех щедро, — ты же, как безумная, таращишься в потемки овощехранилища, кружась без кружевных труселей по дощато-ящичным катакомбам, — но не тащись, о тщедушная, и надень труселя обратно, и утешься, и не щупай ящики с баклажанами, ибо вотще — там нет Джавдета (с).
Повторяю: Джавдета. там. нет.
— А чо Зинка, я знала что ли, что он тут голову подымет, я сама его только в каптерке увидела! — визгливо стала оправдываться Зинка, но ее уже никто не слушал — кочегары и сталевары подбирали с асфальта побросанные кочерги и, устало переругиваясь друг с другом, расходились по рабочим местам, и только парторг завода все стоял у вагонетки со стружкой и вертел в руках пятиконечный страпон, гадая, что это за изделие такое? и откуда оно у него взялось?
и что теперь с этим делать? может, секретарше подарить на 1-е мая? — день трудящихся все-таки.
А ныне герой митингов и автострад, любимец рабочих масс, весь побагровев лысиной, вставал из-за стола на борьбу с распоясовшимся завскладом. На правую руку второго секретаря был, как кастет, надет именной пятиконечный страпон, тот самый, опробованный директорской секретаршей на первомае, а левой он сжимал трофейную кочергу — ее всегда выносили на праздники и ставили в почетный угол вместе с торжественным знаменем.
— Что, нажрался? Нажрался опять, скотина?! — вопрошал громовым голосом второй секретарь, весь такой черепно-мозговой и закряхтевший, и, выставив перед собой кулак со страпоном, надвигался, пер буром в психическую на Леонида Матвеевича.
— Ты пошто к Зинке в каптерку лазишь? — недобро отвечал на это завскладом.
— Какая еще Зинка… Мерещится что ль спьяну? — не моргнув глазом отразил второй секретарь.
— Проспись иди!
Лицо завскладом сморщилось в ужасной гримасе и выразило легкое недоверие, мгновенно сменившееся тяжелым. Хватило бы и легкого, чтобы второй секретарь замер на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Но недоверие Леонида Матвеевича было полным, и второй секретарь не то что был полностью обездвижен, а уже сам ни во что не верил — да жив ли он еще? да не мерещится ли он сам себе? может, он чья-то выдумка? может, его, как Троцкого, вообще никогда не было?
А завскладом неторопливо поворотился ко второму секретарю спиной, ссутулился — и — «Только бы не ледяное презрение!» — похолодел Антон.
Оно. Излучалось всей завскладовской спиной и обдало, накрыло приросшего к полу секретаря обкома, стремительно покрывая того ледяной коркой с макушки до ног. Вот уже и страпон сковало льдом, вот и на кочерге сосульки — а вот уже и сам второй секретарь с открытым ртом рушится на пол как статуя на конкурсе ледовых скульптур — и только заиндевевший страпон, отломившись от секретарского тела, гулко катится по проходу конференц-зала.
Картина была столь ужасна, что сдали нервы третьего секретаря.
— Сколько я зарезал, сколько перерезал! — забазлал он вдруг дурным голосом и с голыми руками, не подготовив ни брони под брюки, ни завещания родной партии, попер против заведующего складом — такой весь хлипенький, такой ленинский, такой весь одноразовый и беспризорный.
Но тут уже опомнились органы — третьего секретаря на полпути перехватили милиционеры, взяли под руки и поволокли прочь из зала — для его же блага, от верной гибели подальше, а третий секретарь все равно вопил и вырывался — и вдруг заороал:
— Пусти, начальник, сам пойду! — и запел: — Эт-та было ва-а вторрник! — и с этой песней его погрузили в воронок.
В конференц-зале воцарилась мертвая тишина, и было слышно, как кто-то позади Антона негромко сказал соседу:
— Первый секретарь спалил зад, второму выразили недоверие, третьего забрала Чека, а четвертого не пришлют.
Какое не пришлют! Уже в понедельник утверждался на областном пленуме, поднявшись по таинственным ходам из глубин кадрового резерва, а после обеда мотался по партхозактивам, требуя крепить ряды и продолжать славные традиции, а со среды пошел по библиотекам, больницам, моргам, весь такой коленно-локтевой и справедливый, а уже в четверг дочурка его третьеклассница, белобрысенькие-косички-глаза-как-пуговки - тоже воплощенное поипкро, весело семенила в школу номер семь с углубленным английским, а рядом чинно вышагивала мамаша-первосекретарша, Розалия Семеновна в девичестве Щупещюльц, щепетильная интеллигентная женщина, тщетно, но тщательно ощущающая (едва что не щекочущая!) тощую тушу тёщи правозащитницы-лесбиянки, тащащей свое тщедушное туловище между ящичных штабелей овощехранилища, подобно щуплому хомячку либо тушканчику, тащащему в защечный мешок тухнущую тушенку.
О, шведка-лесби, правозащитная шведка-лесби! И ты, ее тощая теща! Пошто попущаешь ты извращенную дщерь твою в общежитие шведской женщине? Ведь ты теперь теща ей, а она зять твоя и муж дщери твоей, и брачное ложе им шведский стол, накрытый для всех щедро, — ты же, как безумная, таращишься в потемки овощехранилища, кружась без кружевных труселей по дощато-ящичным катакомбам, — но не тащись, о тщедушная, и надень труселя обратно, и утешься, и не щупай ящики с баклажанами, ибо вотще — там нет Джавдета (с).
Повторяю: Джавдета. там. нет.
Страница 3 из 5
