Тонко жужжал моторчик купленного прошлым ноябрем в кредит «Зонгженга». Грязно-зеленоватая, шириной в полтора колеса, колея асфальта, неплотно рассекавшая месиво снега и льда, медленно ползла навстречу Саньку; низкий бетонный забор городского кладбища тянулся мимо. Шелестя колесами, его неспешно обгоняли покрытые грязью, как аэрозолем, легковушки. Пролетел черно-грязный «Прадо», оставив на стекле шлема слякотную морось. Едва светало. Было семь часов утра.
Добавить в моё избранное
17 мин, 14 сек 15912
Он полз в общем потоке, так и не раскрывая глаз; гул за спиной и хлопки слева и справа сообщали ему, куда двигаться. Он полз медленнее других. На него наступали (это было больно); его пинали (это было еще больнее); до сих пор он не слышал человеческой речи, только шарканье, сопение и, когда в кого-нибудь попадала золотистая дуга, вопли агонии.
Боль, страх и напряжение полностью вытеснили любые мысли; его сознание наблюдало за мукой тела с остраненностью и ожиданием скорой, неминуемой смерти, в то время как тело с безумным упорством платило огромную цену, пытаясь смерть отсрочить.
И, тем не менее, одно чувство, точнее, предчувствие-вывод, шелохнулось где-то на дне его восприятия. Шелохнулось, и тут же рвануло к поверхности, заслонив собой все. Внезапно он понял, что человек не может оставаться живым после всего того, что с ним произошло.
Отсутствие любой помощи; боль и огонь; живые факелы и густой нефтяной дым; поток не людей — тел, движения которых были скованы всеми видами физических страданий; и, конечно же, его собственное тело, которое продолжало «жить» лишь ради того, чтобы транслировать бесконечную собственную муку — складывалось всё. Для целостной картины не хватало лишь одного: оглянуться назад, на источник желтых извивающихся молний.
Санек носил крестик; в пьяных спорах он бил себя в грудь, гордо объявляя, что православный; подкалывал верившую в приметы Катьку, но верил в них и сам; на низкой тумбочке в их спальне стояла пара образков и, в целом, на этом его отношения с религией заканчивались. Он не верил в то, что за смертью еще что-нибудь есть.
Не верил, и сделал еще десятка с два «ползков», прежде чем все-таки перевернуться на обожженную спину и посмотреть на источник огня.
Левый глаз все так же ничего не видел; сейчас Санек жалел о том, что правый был относительно здоров.
То, что он увидел, было похоже на костер, четырнадцатиэтажный дом и человеческую фигуру одновременно. Языки пламени плясали в такт почти механическому шуму; две полусогнутых огненных колонны делали короткие, неуклюжие шаги, и все конструкция от этого раскачивалась, словно пьяный человек, из последних сил держащий равновесие. Периодически от боков фигуры отстреливали ярко-желтые дуги, попадая в толпу освещенных сзади, бредущих в сторону Санька человеческих тел. С каждым очередным шагом фигура опускала ногу в толпу, всасывая в себя новую порцию истошно орущей человеческой плоти. Над утолщением, соответствовавшем голове, поднимался и сливался с черными облаками густой столб дыма; иногда от пылающего коллоса отрывались и поднимались вихри ярких искр.
Все, что осталось в нем живого, кричало Саньку о том, что он должен ползти дальше, чтобы максимально отодвинуть момент встречи с бредущим к нему четырнадцатиэтажным крематорием; но он не мог пошевелить ни одной конечностью. Только сейчас он понял, насколько он истощен; что один из источников боли — это сердце. Его взгляд опустился ниже, на собственное тело; он увидел, что спереди на нем почти нет кожи, и что его грудь, живот, руки и ноги облеплены белесым, кровящим, с налипшей на него грязью, слоем сала (на груди оно поднималось и опускалось, свидетельствуя о том, что Санек до сих пор дышит).
Ему удалось чуть приподнять голову; он увидел, что весь маршрут, который он проделал ползком, ярко блестит, намазанный его собственными жиром и кровью; и что рядом с началом этого пути, где Санек недавно лежал, опускается огненная нога.
Дорожка задымилась; теперь вторая нога была ближе первой.
Расфокусированный взгляд Санька был неподвижен; в голове, в ритме с нарастающим стуком сердца, бился один и тот же вопрос: почему?
Искорки над головой гиганта, которые он видел издалека, оказались не искорками; сейчас он сам поднимался вверх, вращаясь во всех возможных направлениях. Сейчас ему казалось, никакая боль уже не могла его удивить. Мимо него пролетали куски тел; прижав, насколько позволял ему шлем, подбородок к груди, он пытался разглядеть своё; остатки кожи, ногти, его жир пылали, извергая дым и смрад. Потом он достиг неба и вертелся уже в черном, не предназначенном для дыхания тумане, в облаке собственного пламени; потом огонь ослаб, впитавшись в его тело, как вода в сухую губку, а Санек почувствовал, что падает.
Он выскочил из облаков; все вокруг вертелось; перед ним мелькали, сменяя друг друга, темно-сервая земля и плохо отличимое от нее черное небо. Глухой удар; он подлетел, упал снова и покатился вниз с крутого склона, ударяясь попеременно о неровности потверже и помягче; движение он закончил, проскользив короткий путь по твердой, усеянной мелкими сухими камешками, почве.
Какое-то время он лежал, не шевелясь, лицом вниз. Постепенно он понял, что не чувствует боли.
Относительная тишина; покой. Ему было хорошо и приятно. Жесткие, прохладные камни казались ему мягкой постелью; он совсем забыл об этом удивительном чувстве, когда ничего не болит.
Боль, страх и напряжение полностью вытеснили любые мысли; его сознание наблюдало за мукой тела с остраненностью и ожиданием скорой, неминуемой смерти, в то время как тело с безумным упорством платило огромную цену, пытаясь смерть отсрочить.
И, тем не менее, одно чувство, точнее, предчувствие-вывод, шелохнулось где-то на дне его восприятия. Шелохнулось, и тут же рвануло к поверхности, заслонив собой все. Внезапно он понял, что человек не может оставаться живым после всего того, что с ним произошло.
Отсутствие любой помощи; боль и огонь; живые факелы и густой нефтяной дым; поток не людей — тел, движения которых были скованы всеми видами физических страданий; и, конечно же, его собственное тело, которое продолжало «жить» лишь ради того, чтобы транслировать бесконечную собственную муку — складывалось всё. Для целостной картины не хватало лишь одного: оглянуться назад, на источник желтых извивающихся молний.
Санек носил крестик; в пьяных спорах он бил себя в грудь, гордо объявляя, что православный; подкалывал верившую в приметы Катьку, но верил в них и сам; на низкой тумбочке в их спальне стояла пара образков и, в целом, на этом его отношения с религией заканчивались. Он не верил в то, что за смертью еще что-нибудь есть.
Не верил, и сделал еще десятка с два «ползков», прежде чем все-таки перевернуться на обожженную спину и посмотреть на источник огня.
Левый глаз все так же ничего не видел; сейчас Санек жалел о том, что правый был относительно здоров.
То, что он увидел, было похоже на костер, четырнадцатиэтажный дом и человеческую фигуру одновременно. Языки пламени плясали в такт почти механическому шуму; две полусогнутых огненных колонны делали короткие, неуклюжие шаги, и все конструкция от этого раскачивалась, словно пьяный человек, из последних сил держащий равновесие. Периодически от боков фигуры отстреливали ярко-желтые дуги, попадая в толпу освещенных сзади, бредущих в сторону Санька человеческих тел. С каждым очередным шагом фигура опускала ногу в толпу, всасывая в себя новую порцию истошно орущей человеческой плоти. Над утолщением, соответствовавшем голове, поднимался и сливался с черными облаками густой столб дыма; иногда от пылающего коллоса отрывались и поднимались вихри ярких искр.
Все, что осталось в нем живого, кричало Саньку о том, что он должен ползти дальше, чтобы максимально отодвинуть момент встречи с бредущим к нему четырнадцатиэтажным крематорием; но он не мог пошевелить ни одной конечностью. Только сейчас он понял, насколько он истощен; что один из источников боли — это сердце. Его взгляд опустился ниже, на собственное тело; он увидел, что спереди на нем почти нет кожи, и что его грудь, живот, руки и ноги облеплены белесым, кровящим, с налипшей на него грязью, слоем сала (на груди оно поднималось и опускалось, свидетельствуя о том, что Санек до сих пор дышит).
Ему удалось чуть приподнять голову; он увидел, что весь маршрут, который он проделал ползком, ярко блестит, намазанный его собственными жиром и кровью; и что рядом с началом этого пути, где Санек недавно лежал, опускается огненная нога.
Дорожка задымилась; теперь вторая нога была ближе первой.
Расфокусированный взгляд Санька был неподвижен; в голове, в ритме с нарастающим стуком сердца, бился один и тот же вопрос: почему?
Искорки над головой гиганта, которые он видел издалека, оказались не искорками; сейчас он сам поднимался вверх, вращаясь во всех возможных направлениях. Сейчас ему казалось, никакая боль уже не могла его удивить. Мимо него пролетали куски тел; прижав, насколько позволял ему шлем, подбородок к груди, он пытался разглядеть своё; остатки кожи, ногти, его жир пылали, извергая дым и смрад. Потом он достиг неба и вертелся уже в черном, не предназначенном для дыхания тумане, в облаке собственного пламени; потом огонь ослаб, впитавшись в его тело, как вода в сухую губку, а Санек почувствовал, что падает.
Он выскочил из облаков; все вокруг вертелось; перед ним мелькали, сменяя друг друга, темно-сервая земля и плохо отличимое от нее черное небо. Глухой удар; он подлетел, упал снова и покатился вниз с крутого склона, ударяясь попеременно о неровности потверже и помягче; движение он закончил, проскользив короткий путь по твердой, усеянной мелкими сухими камешками, почве.
Какое-то время он лежал, не шевелясь, лицом вниз. Постепенно он понял, что не чувствует боли.
Относительная тишина; покой. Ему было хорошо и приятно. Жесткие, прохладные камни казались ему мягкой постелью; он совсем забыл об этом удивительном чувстве, когда ничего не болит.
Страница 3 из 5
