Тонко жужжал моторчик купленного прошлым ноябрем в кредит «Зонгженга». Грязно-зеленоватая, шириной в полтора колеса, колея асфальта, неплотно рассекавшая месиво снега и льда, медленно ползла навстречу Саньку; низкий бетонный забор городского кладбища тянулся мимо. Шелестя колесами, его неспешно обгоняли покрытые грязью, как аэрозолем, легковушки. Пролетел черно-грязный «Прадо», оставив на стекле шлема слякотную морось. Едва светало. Было семь часов утра.
Добавить в моё избранное
17 мин, 14 сек 15913
Смрад от кучи, с которой он скатился, казался ему лучше весеннего ветерка; это было так приятно? просто очнуться в покое, ничего не испытывая.
Тишина изредка прерывалась глухими, слабо различимыми ударами, доносящимися со стороны холма. Что-то шлепалось; что-то катилось.
Один повторяющийся, редкий звук нарастал. Санек прислушался.
Шаги. Приближаются; прекратились. Снова. Еще ближе. Санек понял, что он должен посмотреть на источник шагов; видимо, «шаркающие тела», на которые он насмотрелся раньще, попадали и сюда. Но ему не хотелось открывать глаза; ему так хотелось побыть еще несколько мгновений без любого движения.
Еще шарканье; серия коротких вдохов где-то рядом; он почувствовал скользящее прикосновение где-то в районе икры правой ноги. Прикосновение было настолько легким, что обожженная кожа даже не отозвалась болью.
Неужели это помощь, промелькнуло в его голове. Серия коротких вдохов; кто-то уверенно, одной рукой повыше, второй пониже, взял его за ногу и повернул к себе, будто рассматривая. Санек открыл глаза. Он лежал лицом в землю, и хотел повернуться, но не успел: в его икру вцепились два ряда зубов.
«А-а-а-а!» — завопил Санек, пытась вывернуться и увидеть своего обидчика. Зубы резко дернули на себя, вырвав кусок его мяса; его держали, кусали и молотили по почкам одновременно.
В кровь хлынул адреналин; Санек вырвался и ухитрился вскочить на ноги (он тут же припал на поврежденную, но удержал равновесие). Перед ним, на расстоянии двух-трех шагов, стояла плохо различимая в сумраке фигура.
Его противник, видимо, не привык к сопротивлению, поэтому медлил с тем, чтобы напасть; какое-то время они неподвижно стояли друг напротив друга.
Враг сделал прыжок вперед; Санек оттолкнул его двумя руками и отскочил, едва не упав. Ответом был глухой булькающий звук, перешедший в какое-то подобие рычания и вскоре затихший; фигура снова стояла напротив него, не спеша со следующей атакой. Силуэт поднес руку к голове и что-то откусил; послышалось тихое чавканье. Не переставая жевать, его обидчик снова сделал шаг вперед; Санек отшатнулся; и тогда на него прыгнули.
В его живот было вдавлено острое костистое колено; одна рука пыталась нащупать шею, в то время как вторая яростно дергала за его шлем. Санек пытался оттолкнуть нападавшего; обожженные ладни скользили по влажной, упругой коже без всякого успеха. Спустя несколько секунд с него был сорван шлем; две крепкие безжалостные руки сжимали его горло.
Собрав остатки сил, Санек ткнул туда, где у противника должны были быть глаза, одновременно дергаясь и пытаясь сбросить его с себя.
Он не мог дышать; он почти ничего не видел; удары сердца, слившиеся в монотонный шум в его голове, заглушали рычание усевшейся на него твари. Но Санек, даже осознавая, что его (живым или полуживым) сейчас съедят, не чувствовал страха. Напротив; он чувстовал яростные раздражение и злобу; Санек тонул в собственной ненависти к себе.
Он терял сознание, в то время как внутри всплывали и взрывались пузыри досады и стыда за то, что в тридцать лет и сколько-то там месяцев он скопил лишь на мопед-убийцу в кредит да на жир, служащий чьей-то пищей, но был при этом настолько хил, что не смог сопротивляться меньшому по размерам, но более агрессивному противнику больше неполной минуты. Он был готов к любой боли, но страшнее физической боли было ощущение того, что он был обречен на пытку и унижение в любом мире и любой ситуации, где бы он ни оказался. В обычной, человеческой жизни он был оберечен стать жертвой дешевого китайского мопеда (а если бы не стал — его страдание было бы растянуто во времени, превращенное в череду мелких унижений на работе и неудач дома). Попади он на войну, он был бы убит в первые же минуты (или расстрелян за дезертирство); попади он в тюрьму, был бы «петухом». В месте, где он был сейчас, он был чьим-то стейком.
Санек был готов к любой смерти, лишь бы она наступила скорее; лишь бы его перестало сжигать изнутри ощущение собственной никчемности. Скажем больше: он ощущал, что в роли пищи его существование имеет хоть какой-то смысл, в то время как живым он ничего не стоит.
Но он не умирал; вместо этого он чувствовал какое-то странное покалывание внутри, никак не вязывшееся с тем, что происходило с его телом внешне.
Он четко ощущал вцепившиеся в него руки и кромсавшие его плоть зубы; хищник неспешно, видимо, считая Санька уже мертвым, отрывал полосы мяса с его боков и живота. Но с каждым укусом сознание лишь отмечало потерю очередного куска плоти; это не причиняло Саньку боли, точнее, боль ему причинало не это.
Покалывание внутри, начавшееся где-то в районе солнечного сплетения, распространилось на все тело и растворилось в нем, превратившись в жар. Спустя мгновение Санек услышал шипение и странный вопль; руки и зубы куда-то исчезли. Вернулся хорошо знакомый ему запах горелой плоти.
Тишина изредка прерывалась глухими, слабо различимыми ударами, доносящимися со стороны холма. Что-то шлепалось; что-то катилось.
Один повторяющийся, редкий звук нарастал. Санек прислушался.
Шаги. Приближаются; прекратились. Снова. Еще ближе. Санек понял, что он должен посмотреть на источник шагов; видимо, «шаркающие тела», на которые он насмотрелся раньще, попадали и сюда. Но ему не хотелось открывать глаза; ему так хотелось побыть еще несколько мгновений без любого движения.
Еще шарканье; серия коротких вдохов где-то рядом; он почувствовал скользящее прикосновение где-то в районе икры правой ноги. Прикосновение было настолько легким, что обожженная кожа даже не отозвалась болью.
Неужели это помощь, промелькнуло в его голове. Серия коротких вдохов; кто-то уверенно, одной рукой повыше, второй пониже, взял его за ногу и повернул к себе, будто рассматривая. Санек открыл глаза. Он лежал лицом в землю, и хотел повернуться, но не успел: в его икру вцепились два ряда зубов.
«А-а-а-а!» — завопил Санек, пытась вывернуться и увидеть своего обидчика. Зубы резко дернули на себя, вырвав кусок его мяса; его держали, кусали и молотили по почкам одновременно.
В кровь хлынул адреналин; Санек вырвался и ухитрился вскочить на ноги (он тут же припал на поврежденную, но удержал равновесие). Перед ним, на расстоянии двух-трех шагов, стояла плохо различимая в сумраке фигура.
Его противник, видимо, не привык к сопротивлению, поэтому медлил с тем, чтобы напасть; какое-то время они неподвижно стояли друг напротив друга.
Враг сделал прыжок вперед; Санек оттолкнул его двумя руками и отскочил, едва не упав. Ответом был глухой булькающий звук, перешедший в какое-то подобие рычания и вскоре затихший; фигура снова стояла напротив него, не спеша со следующей атакой. Силуэт поднес руку к голове и что-то откусил; послышалось тихое чавканье. Не переставая жевать, его обидчик снова сделал шаг вперед; Санек отшатнулся; и тогда на него прыгнули.
В его живот было вдавлено острое костистое колено; одна рука пыталась нащупать шею, в то время как вторая яростно дергала за его шлем. Санек пытался оттолкнуть нападавшего; обожженные ладни скользили по влажной, упругой коже без всякого успеха. Спустя несколько секунд с него был сорван шлем; две крепкие безжалостные руки сжимали его горло.
Собрав остатки сил, Санек ткнул туда, где у противника должны были быть глаза, одновременно дергаясь и пытаясь сбросить его с себя.
Он не мог дышать; он почти ничего не видел; удары сердца, слившиеся в монотонный шум в его голове, заглушали рычание усевшейся на него твари. Но Санек, даже осознавая, что его (живым или полуживым) сейчас съедят, не чувствовал страха. Напротив; он чувстовал яростные раздражение и злобу; Санек тонул в собственной ненависти к себе.
Он терял сознание, в то время как внутри всплывали и взрывались пузыри досады и стыда за то, что в тридцать лет и сколько-то там месяцев он скопил лишь на мопед-убийцу в кредит да на жир, служащий чьей-то пищей, но был при этом настолько хил, что не смог сопротивляться меньшому по размерам, но более агрессивному противнику больше неполной минуты. Он был готов к любой боли, но страшнее физической боли было ощущение того, что он был обречен на пытку и унижение в любом мире и любой ситуации, где бы он ни оказался. В обычной, человеческой жизни он был оберечен стать жертвой дешевого китайского мопеда (а если бы не стал — его страдание было бы растянуто во времени, превращенное в череду мелких унижений на работе и неудач дома). Попади он на войну, он был бы убит в первые же минуты (или расстрелян за дезертирство); попади он в тюрьму, был бы «петухом». В месте, где он был сейчас, он был чьим-то стейком.
Санек был готов к любой смерти, лишь бы она наступила скорее; лишь бы его перестало сжигать изнутри ощущение собственной никчемности. Скажем больше: он ощущал, что в роли пищи его существование имеет хоть какой-то смысл, в то время как живым он ничего не стоит.
Но он не умирал; вместо этого он чувствовал какое-то странное покалывание внутри, никак не вязывшееся с тем, что происходило с его телом внешне.
Он четко ощущал вцепившиеся в него руки и кромсавшие его плоть зубы; хищник неспешно, видимо, считая Санька уже мертвым, отрывал полосы мяса с его боков и живота. Но с каждым укусом сознание лишь отмечало потерю очередного куска плоти; это не причиняло Саньку боли, точнее, боль ему причинало не это.
Покалывание внутри, начавшееся где-то в районе солнечного сплетения, распространилось на все тело и растворилось в нем, превратившись в жар. Спустя мгновение Санек услышал шипение и странный вопль; руки и зубы куда-то исчезли. Вернулся хорошо знакомый ему запах горелой плоти.
Страница 4 из 5
