Не жить

Дмитрий кивнул и бросил взгляд на окно. Стекло было измазано грязью и еще чем-то коричневым. Смотреть деду Юре в глаза не хотелось. Может, дед и старый, но не дурак. Далеко не дурак. Хоть и живет в тайге.

— Сколько мы с тобой не виделись? — вновь задал вопрос дед Юра, но тут же на него ответил: — Где-то лет восемь? Ну, точно не меньше пяти. И вот ты вдруг появляешься перед моим домом и с порога заявляешь, что собираешься найти Монарум. Неправильно это. Не по-людски. Не пущу тебя. Я на душу грех не возьму.

Солнце насаживалось на зуботычины-сосны. Пройдет пол часа, и оно коснется линии горизонта. Еще пол часа — и стемнеет. Тьма станет настолько плотной, что можно будет кожей ощутить ее прохладное прикосновение. Ночь в тайге — не просто ночь.

— Не молчи, Димка.

— Дед, надо мне попасть на эту гору, — собственный голос показался Дмитрию жалким и визгливым.

— Очень надо.

Дед Юра ловко схватил бутылку водки со стола, беззвучно открутил крышечку и разлил спиртное по алюминиевым кружкам. К горлу Дмитрия подкатил комок, желудок напрягся. Пить не хотелось. И вообще не хотелось быть в этом богом забытом месте, в этом покосившемся доме. Лучше бы вообще не видеть морщинистое лицо старика. Дед походил скорее на пугало, чем на живого человека.

Но Дмитрий пересилил отвращение, поднял кружку и изрек:

— Чтобы ты, дед, не хворал.

— И за твое здоровье, Димка.

Водка обожгла горло, раскаленной кометой ворвалась в желудок и растеклась блаженным теплом по телу. Сморщившись, Дмитрий запихал в рот бутерброд с копченной колбасой. Хлеб оказался черствым, а колбаса — пересаленной.

— Зачем тебе Монарум? — спросил дед и сощурился.

С трудом проглотив бутерброд, Дмитрий выпалил:

— Надо, дед. Очень надо. Я тебя прошу.

— Не скажешь зачем?

Дмитрий тяжело вздохнул и замотал головой. Чувство стыда жгло грудь. Он приехал с Питера в такую глубокую глухомань, что даже люди здесь не жили. Лишь только дед.

Старик поднялся с табуретки и засеменил к печке. Левая нога прихрамывала, а шажки были настолько маленькими и частыми, что он напоминал заводного зайца.

Открыв маленькую металлическую дверцу, дед Юра закинул палено в пылающую глотку печки.

— У меня сын есть, — сказал Дмитрий как можно более спокойным голосом.

— Это из-за него ты направляешься на Монарум?

— Нет.

— Из-за жёнки?

— Нет.

— Ладно.

— Голос деда наполнился болью.

— Не хочешь говорить — не говори. Твои это дела. Но знай: я предупреждал тебя, Димка. Я расскажу тебе, как добраться до горы. Но не поведу тебя. Чай не забыл здешние леса?

— Я вспомню, — ответил Дмитрий.

— На грех ты меня ведешь. Мне уж помирать скоро. Вот встану я перед Богом. И что скажу? Что сам, вот этими руками.

— Дед вытянул руки вперед.

— Вот этими самыми руками внука удавил? Неправильно это. Не по-людски.

Большая серая муха, сердито жужжа, ползала по столу. Дмитрий смотрел на нее и мечтал быть на ее месте. Вот так бы жужжать и не париться.

— Когда собираешься идти? — спросил дед Юра.

— Завтра рано утром, — сказал Дмитрий и потянулся к бутылке водки.

Диана — А кто у нас самый хороший? А кто самый умный?

Диана надула щеки и вытаращила глаза. Сережик растянул пухлые губки в улыбке. Ребенок лежал в кроватке в окружении мягких игрушек. Мишки, слоники, зайчики, лягушата, жирафики — все они были или чуть больше, или чуть меньше маленького Сережика.

Диана вот уже вторую неделю находилась в неоплачиваемом отпуске. Просыпалась вместе с сыном, завтракала вместе с сыном, гуляла вместе с сыном. И с одной стороны все было хорошо: ребенок находился под ее присмотром. Но с другой: Дима пропадал вот уже неделю у деда. Он о чем вообще думает? Оставил жену и сына и умчался на другой конец света. Зачем? Почему? Диана догадывалась. У Димки начались проблемы с психикой. Как-то неожиданно он перестал с ней — собственной женой! — общаться. Начал мало есть, мало спать. Диана боялась доверять ему Сережика. Она записала Димку сначала к психологу, потом — к психотерапевту. Доктора вынесли вердикт («депрессия») и повыписывали гору лекарств, от которых её муж еще больше замкнулся в себе… … И вот теперь Димка уехал к деду и оставил ее одну с годовалым ребенком. Вертись, мамаша, как можешь. А она и вертелась.

— Скажи «мама». Ма-ма. Мама.

Сережик заулюлюкал, задрыгал ручками и ножками. Он, не моргая, следил за лицом мамы. Диана вновь надула щеки и надавила на них ладонями. Воздух с «пуканьем» вырвался изо рта. Диана вместе с сыном рассмеялась.

— Гулять пойдем? — спросила она.

— На улице сейчас хорошо. Тепло-тепло, мой дорогой. Заодно и к бабушке заскочим. Хорошо?

Диана взяла Сережика на руки. От сына пахло молоком и чистым подгузником.