Нездоровилось что-то последнее время Прохору Кузьмичу. Зимой он все больше сидел в сторожке рядом с батареей, да ещё подтапливал буржуйку разломанными деревянными ящиками, которых на складе с незапамятных времен осталось полным-полно. Смотрел он в свое маленькое оконце на студёную улицу и все вздыхал, что не едет к нему никто в гости…
Добавить в моё избранное
17 мин, 8 сек 2180
На ветках ещё недавно голых кустарников пробивались зелёные почки, но в доме было зябко, а топить буржуйку не хотелось, поэтому он вышел на улицу погреть старые кости и полюбоваться ещё одной весной. Но только вот очерствевшее сердце уже не радовали птичьи трели и гомон, который стоял в недалеко расположившемся лесу.
То ли дело было раньше. В как это сейчас модно говорить — лихие девяностые. Годы действительно выдались удалые, но для Кузьмича это было по-настоящему золотое время. Баня его, в которой он остался единственным хозяином после перестройки, стояла на «нейтральной» территории. Сюда могли ездить и«микрорайоновские» и«мопедовские». Между враждующими группировками была договоренность, чтоб тогда ещё полного сил Прохора Кузьмича оставить вне сфер влияния, чтобы свободно можно было наведываться к нему. Истопнику, для удобства обеих сторон, подарили большой мобильный телефон, которыми в то время пользовались все уважающие себя «пацаны», и когда нужна была его профессиональная помощь, ему звонили. Единственным условием было — это исключить любые соприкосновения между представителями противоборствующих банд.
Зная о том, каких людей парит Кузьмич, местные даже на пушечный выстрел не подходили к его вотчине, поэтому ни помощника, ни сторожа не было, да и без надобности были они, со всеми хлопотными делами истопник управлялся сам.
Иногда лихие ребята приезжали вместе с девками отдохнуть. Звонок раздавался заранее. Тогда Кузьмич спешно растапливал баню, заваривал веники, выкатывал ядрёный домашний квас. Кутили долго, с музыкой, плясками и всеми сопутствующими непотребствами. Сам банщик в этом никогда не участвовал. Он тихонько сидел в своей сторожке наедине с раскупоренной бутылочкой, неодобрительно качал головой и пересчитывал привезённое вознаграждение, лишь изредка наведываясь в заднюю, чтобы подбросить дров для жара.
Иногда, после очередной разборки, бойцы приезжали одни, без удалой компании и баб. Тела, порой по несколько штук, вытаскивали из багажников своих больших машин. Завернуты они были в какие-то грязные тряпки или простыни, успевшие за время долгого пути почти насквозь пропитаться кровью. Звонили тоже заранее. Но в этих случаях Кузьмич не торопился растапливать — так как весь вечер у печи будет достаточно провизии. Трупы стаскивали в заднюю, где на огромном почерневшем от крови столе, банщик, как заправский мясник орудовал большим топором, разрубая умерщвлённые в схватках тела, словно свиные туши на бойне. Печь хоть и была большая, но не могла целиком вместить человека, да и горело бы оно намного дольше, поэтому и приходилось кромсать ещё недавно живой материал, смешивая его с березовыми дровами.
Некоторые мужики, звериный взгляд которых говорил о том, что не долго им уже коптить небо, оставались на ночь, чтобы попариться в баньке и расслабиться как следует. И тогда, отправляя в пышущую жаром пасть каменного чудища остатки человеческих тел, старому истопнику становилось не по себе, от того, что на этих костях спокойно греются люди. Он слышал, как они смеялись в бане, слышал, как на камни выливается вода, и парящиеся стонут от удовольствия, стегая себя большими дубовыми вениками. Не смущало их то, что порой в топке оказывались их товарищи, с которыми ещё утром выезжали на дело, не смущал и отвратный запах горелого мяса, который пронизывал всё вокруг. А Кузьмич в это время, разбрызгивая по стенам кровь, усердно разделывал на кусочки целое когда-то тело и медленно, но верно, недавно живой человек маленькими частицами оказывался в огне. Следов оставлять было нельзя — это было главным признаком его мастерства.
Обо всём этом дряхлый истопник теперь вспоминал с горечью, тяжело вздымая грудь и чувствуя, как неровно заходится сердце. Но жалел он не людей, которые погибли под чужыми пулями за власть и деньги своих хозяев. Что с них было взять. Все они сами выбрали свою судьбу, ступив однажды на страшную дорожку, которая вела только в одну скорбную сторону. Не было у них ничего за плечами, им и помирать было не страшно. Но жалел он о том времени, когда был полезен и уважаем. Даже собаки раньше боялись подойти к его владениям, не то что местные, которые, чуть завидев идущего по улице Прохора Кузьмича, клонили спины, стараясь выказать уважение. А теперь никому не нужный, забытый всеми старик просто сидел в своей заброшенной бане и доживал дряхлый век, вспоминая то время, когда кромсал он ещё теплые тела и отправлял их в печь. Вспоминал с упоением и болью в сердце, как люди хранят в груди неизгладимый след своей первой любви.
Солнце совсем скрылось за горизонтом, поднялся небольшой ветерок, разогнавший грустные мысли. Кузьмич оглянулся — какой-то недобрый холодок пробрался в нутро. На него смотрело понурое строение, которое в весенних сумерках выглядело совсем брошенным. Мокрый снег успел слизать со стен почти всю краску, рамы в оконных проемах словно перекосило. Прохор невольно отшатнулся от своего чада и первый раз в жизни почувствовал, что не хочет идти внутрь.
То ли дело было раньше. В как это сейчас модно говорить — лихие девяностые. Годы действительно выдались удалые, но для Кузьмича это было по-настоящему золотое время. Баня его, в которой он остался единственным хозяином после перестройки, стояла на «нейтральной» территории. Сюда могли ездить и«микрорайоновские» и«мопедовские». Между враждующими группировками была договоренность, чтоб тогда ещё полного сил Прохора Кузьмича оставить вне сфер влияния, чтобы свободно можно было наведываться к нему. Истопнику, для удобства обеих сторон, подарили большой мобильный телефон, которыми в то время пользовались все уважающие себя «пацаны», и когда нужна была его профессиональная помощь, ему звонили. Единственным условием было — это исключить любые соприкосновения между представителями противоборствующих банд.
Зная о том, каких людей парит Кузьмич, местные даже на пушечный выстрел не подходили к его вотчине, поэтому ни помощника, ни сторожа не было, да и без надобности были они, со всеми хлопотными делами истопник управлялся сам.
Иногда лихие ребята приезжали вместе с девками отдохнуть. Звонок раздавался заранее. Тогда Кузьмич спешно растапливал баню, заваривал веники, выкатывал ядрёный домашний квас. Кутили долго, с музыкой, плясками и всеми сопутствующими непотребствами. Сам банщик в этом никогда не участвовал. Он тихонько сидел в своей сторожке наедине с раскупоренной бутылочкой, неодобрительно качал головой и пересчитывал привезённое вознаграждение, лишь изредка наведываясь в заднюю, чтобы подбросить дров для жара.
Иногда, после очередной разборки, бойцы приезжали одни, без удалой компании и баб. Тела, порой по несколько штук, вытаскивали из багажников своих больших машин. Завернуты они были в какие-то грязные тряпки или простыни, успевшие за время долгого пути почти насквозь пропитаться кровью. Звонили тоже заранее. Но в этих случаях Кузьмич не торопился растапливать — так как весь вечер у печи будет достаточно провизии. Трупы стаскивали в заднюю, где на огромном почерневшем от крови столе, банщик, как заправский мясник орудовал большим топором, разрубая умерщвлённые в схватках тела, словно свиные туши на бойне. Печь хоть и была большая, но не могла целиком вместить человека, да и горело бы оно намного дольше, поэтому и приходилось кромсать ещё недавно живой материал, смешивая его с березовыми дровами.
Некоторые мужики, звериный взгляд которых говорил о том, что не долго им уже коптить небо, оставались на ночь, чтобы попариться в баньке и расслабиться как следует. И тогда, отправляя в пышущую жаром пасть каменного чудища остатки человеческих тел, старому истопнику становилось не по себе, от того, что на этих костях спокойно греются люди. Он слышал, как они смеялись в бане, слышал, как на камни выливается вода, и парящиеся стонут от удовольствия, стегая себя большими дубовыми вениками. Не смущало их то, что порой в топке оказывались их товарищи, с которыми ещё утром выезжали на дело, не смущал и отвратный запах горелого мяса, который пронизывал всё вокруг. А Кузьмич в это время, разбрызгивая по стенам кровь, усердно разделывал на кусочки целое когда-то тело и медленно, но верно, недавно живой человек маленькими частицами оказывался в огне. Следов оставлять было нельзя — это было главным признаком его мастерства.
Обо всём этом дряхлый истопник теперь вспоминал с горечью, тяжело вздымая грудь и чувствуя, как неровно заходится сердце. Но жалел он не людей, которые погибли под чужыми пулями за власть и деньги своих хозяев. Что с них было взять. Все они сами выбрали свою судьбу, ступив однажды на страшную дорожку, которая вела только в одну скорбную сторону. Не было у них ничего за плечами, им и помирать было не страшно. Но жалел он о том времени, когда был полезен и уважаем. Даже собаки раньше боялись подойти к его владениям, не то что местные, которые, чуть завидев идущего по улице Прохора Кузьмича, клонили спины, стараясь выказать уважение. А теперь никому не нужный, забытый всеми старик просто сидел в своей заброшенной бане и доживал дряхлый век, вспоминая то время, когда кромсал он ещё теплые тела и отправлял их в печь. Вспоминал с упоением и болью в сердце, как люди хранят в груди неизгладимый след своей первой любви.
Солнце совсем скрылось за горизонтом, поднялся небольшой ветерок, разогнавший грустные мысли. Кузьмич оглянулся — какой-то недобрый холодок пробрался в нутро. На него смотрело понурое строение, которое в весенних сумерках выглядело совсем брошенным. Мокрый снег успел слизать со стен почти всю краску, рамы в оконных проемах словно перекосило. Прохор невольно отшатнулся от своего чада и первый раз в жизни почувствовал, что не хочет идти внутрь.
Страница 2 из 5
