Ойген не знал за что его так. Этот вопрос он задавал себе редко, когда выдавалась свободная минута и он устраивался на раскладном стуле возле своего мотоцикла и доставал фляжку с виски. Он сидел на обочине и смотрел на проносящиеся мимо автомобили…
Добавить в моё избранное
17 мин, 6 сек 9519
Автомобили никогда не останавливались. Почти никогда. Однажды в пустынной местности притормозила пыльная бэха. У нее даже открылась задняя дверь, и оттуда вывалился круглый, как колобок парнишка в льняной рубахе. Он сделал несколько шагов по направлению к Ойгену, надо отдать ему должное. Потом остановился, зачем-то потыкал носком острого ботинка камешек, еле заметно махнул рукой и влез обратно в автомобиль. Взгляд его был очень растерянным.
Ойген уже привык к этому взгляду, и если бы он увидел другой, то его рука, наверное, бы уже сжимала рукоятку револьвера кольта выпуска 1856 года.
Стрелять во всякого, кто встанет на твоем пути, не разбираясь в поле и возрасте.
Револьвер ему выдали там же, где он услышал это правило.
— Другое огнестрельное оружие их не берет, — сказали ему, когда он недоуменно разглядывал капсюльное чудовище, заряжаемое круглыми пулями.
Так он стал Охотником. Официальным охотником и официальным палачом Лиги.
Перед этим ему показали обломки двух дельтапланов и то, что осталось от предыдущих палачей — владельцев дельтопланов.
В тот злосчастный день он так и не смог завести двигатель своего самодельного чоппера и прикатил его в деревню с серыми замшелыми избами. Приволок, потому что на въезде в деревню лежала новенькая «Ямаха» с передним колесом, у которого были выломаны все спицы. Надо было тогда хоть немного подумать своими пропитыми мозгами, что такой знак не предвещает ничего хорошего. Хотя, как оказалось, в тех местах все равно другой дороги не было.
Завидев на улице какого-то деда в телогрейке, Ойген попытался обратиться к нему, но тот посмотрел так очумело, что язык прилип к гортани. А когда он все-таки спросил что-то вроде, нет ли в деревне мастерской и механика, голос показался самому слишком громким. Дед же даже отпрыгнул от неожиданности и только рукой махнул в сторону одного из домов за трухлявым забором. После чего быстро скрылся. На одной штакетине висело старое ржавое ведро, а сама калитка не была даже прикрыта — просто распахнута. Спиной к нему стоял большой мужик в тельняшке и, почему-то в соломенной шляпе.
— Ну вот, на ловца и зверь прибежал, — обрадовано улыбнулся хозяин и выстрелил раньше, чем Ойген успел испугаться.
— А чего тебе живому у нас делать было? — резонно заметил хозяин, после отпаивая его травами.
— Ты пойми меня, стрелял я не из удовольствия. Так надо было. Да и опять же, сроднились вы теперь с ним, — бросил хозяин кольт Ойгену, который тотчас в него вцепился, — Ты это, давай, значит, не трусь, стреляй, раз взялся. Заряжен он, заряжен.
Ойген поднял тяжелый револьвер, но стрелять не стал.
— Ага, ну это мы поправим, научим опять же, как придут за тобой, так сразу. Ты не думай лучше ничего, память у тебя сейчас как туман, начнешь думать, последние остатки растеряешь.
Ветер донес обрывок шлейфа жертвы. Та шла ровно, даже фору давала, издевалась, наверное, на свой манер. Совершенно точно, издевалась. Жертв он всегда называл про себя в женском роде, почему-то так повелось. Хотя ни жертвы они были, а самые настоящие палачи. Но и наказание для них было недетским. Он должен был в течение некоторого время преследовать по пятам беглеца, не давая ему ночевать дважды в одном месте, и если тот не сдавался, тогда в дело вступал арсенал Ойгена.
Вплоть до кольта. На этот раз инструкция была совершено четкой — минимум погони, настигнуть сразу, и поразить цель. А значит, придется за ним побегать, понял Ойген. Никаких фотографий, никаких имен, никаких примет — все это могло только сбить с толку. Ойген должен был сам УВИДЕТЬ его и узнать по шлейфу, который каждый из мастеров оставлял после себя.
И этот тоже.
Что он такое совершил, Ойгену было неинтересно, он уже давно не изучал дела приговоренных, дело этого лежало в кожаной сумке у багажника нетронутым.
Ему, как заправской гончей показали этот шлейф и он теперь шел по нему. Жертвы прекрасно знали про особенности охоты на них, но сбить шлейф не могли — это ведь и была их жизненная энергия, точнее след, оставшийся от нее.
Приговоренные — они бывшие мастера, просто взбесились, или переступили черту. Кто-то начинал делать из людей биороботов, кто-то устраивал побоища, наслаждаясь их гибелью. Ойген иногда думал, что войны и перевороты, которыми так богата человеческая история, это все бурная деятельность таких вот мастеров, лишившихся руля и ветрил. Наказание должно быть неотвратимым, что и должен обеспечить штатный палач Лиги. Лицо неприкасаемое и неприкосновенное. Ему даже показываться мастерам было запрещено в своем собственном виде, но что толку — те его все равно узнавали и в их шлейф привносились оттенки ужаса и гадливости.
Ойген прополоскал рот виски и выплюнул. Даже вкуса не чувствует по настоящему, так, легкий оттенок летней пыли.
Здесь кругом — летняя пыль.
Стрелять во всякого, кто встанет на пути.
Ойген уже привык к этому взгляду, и если бы он увидел другой, то его рука, наверное, бы уже сжимала рукоятку револьвера кольта выпуска 1856 года.
Стрелять во всякого, кто встанет на твоем пути, не разбираясь в поле и возрасте.
Револьвер ему выдали там же, где он услышал это правило.
— Другое огнестрельное оружие их не берет, — сказали ему, когда он недоуменно разглядывал капсюльное чудовище, заряжаемое круглыми пулями.
Так он стал Охотником. Официальным охотником и официальным палачом Лиги.
Перед этим ему показали обломки двух дельтапланов и то, что осталось от предыдущих палачей — владельцев дельтопланов.
В тот злосчастный день он так и не смог завести двигатель своего самодельного чоппера и прикатил его в деревню с серыми замшелыми избами. Приволок, потому что на въезде в деревню лежала новенькая «Ямаха» с передним колесом, у которого были выломаны все спицы. Надо было тогда хоть немного подумать своими пропитыми мозгами, что такой знак не предвещает ничего хорошего. Хотя, как оказалось, в тех местах все равно другой дороги не было.
Завидев на улице какого-то деда в телогрейке, Ойген попытался обратиться к нему, но тот посмотрел так очумело, что язык прилип к гортани. А когда он все-таки спросил что-то вроде, нет ли в деревне мастерской и механика, голос показался самому слишком громким. Дед же даже отпрыгнул от неожиданности и только рукой махнул в сторону одного из домов за трухлявым забором. После чего быстро скрылся. На одной штакетине висело старое ржавое ведро, а сама калитка не была даже прикрыта — просто распахнута. Спиной к нему стоял большой мужик в тельняшке и, почему-то в соломенной шляпе.
— Ну вот, на ловца и зверь прибежал, — обрадовано улыбнулся хозяин и выстрелил раньше, чем Ойген успел испугаться.
— А чего тебе живому у нас делать было? — резонно заметил хозяин, после отпаивая его травами.
— Ты пойми меня, стрелял я не из удовольствия. Так надо было. Да и опять же, сроднились вы теперь с ним, — бросил хозяин кольт Ойгену, который тотчас в него вцепился, — Ты это, давай, значит, не трусь, стреляй, раз взялся. Заряжен он, заряжен.
Ойген поднял тяжелый револьвер, но стрелять не стал.
— Ага, ну это мы поправим, научим опять же, как придут за тобой, так сразу. Ты не думай лучше ничего, память у тебя сейчас как туман, начнешь думать, последние остатки растеряешь.
Ветер донес обрывок шлейфа жертвы. Та шла ровно, даже фору давала, издевалась, наверное, на свой манер. Совершенно точно, издевалась. Жертв он всегда называл про себя в женском роде, почему-то так повелось. Хотя ни жертвы они были, а самые настоящие палачи. Но и наказание для них было недетским. Он должен был в течение некоторого время преследовать по пятам беглеца, не давая ему ночевать дважды в одном месте, и если тот не сдавался, тогда в дело вступал арсенал Ойгена.
Вплоть до кольта. На этот раз инструкция была совершено четкой — минимум погони, настигнуть сразу, и поразить цель. А значит, придется за ним побегать, понял Ойген. Никаких фотографий, никаких имен, никаких примет — все это могло только сбить с толку. Ойген должен был сам УВИДЕТЬ его и узнать по шлейфу, который каждый из мастеров оставлял после себя.
И этот тоже.
Что он такое совершил, Ойгену было неинтересно, он уже давно не изучал дела приговоренных, дело этого лежало в кожаной сумке у багажника нетронутым.
Ему, как заправской гончей показали этот шлейф и он теперь шел по нему. Жертвы прекрасно знали про особенности охоты на них, но сбить шлейф не могли — это ведь и была их жизненная энергия, точнее след, оставшийся от нее.
Приговоренные — они бывшие мастера, просто взбесились, или переступили черту. Кто-то начинал делать из людей биороботов, кто-то устраивал побоища, наслаждаясь их гибелью. Ойген иногда думал, что войны и перевороты, которыми так богата человеческая история, это все бурная деятельность таких вот мастеров, лишившихся руля и ветрил. Наказание должно быть неотвратимым, что и должен обеспечить штатный палач Лиги. Лицо неприкасаемое и неприкосновенное. Ему даже показываться мастерам было запрещено в своем собственном виде, но что толку — те его все равно узнавали и в их шлейф привносились оттенки ужаса и гадливости.
Ойген прополоскал рот виски и выплюнул. Даже вкуса не чувствует по настоящему, так, легкий оттенок летней пыли.
Здесь кругом — летняя пыль.
Стрелять во всякого, кто встанет на пути.
Страница 1 из 5
