Агнесса, Старшая Мать приюта Великой Герцогини, прохаживалась перед шеренгой воспитанниц, задумчиво перебирая четки. Высокая, необъятная в просторном сером платье, она казалась гранитной скалой, скользящей по каменному полу. Наконец Агнесса остановилась перед центром застывшего строя и сурово произнесла...
Добавить в моё избранное
15 мин, 51 сек 2037
А солдатская душа, что сиротская, всегда одна-одинешенька.
С этими словами Карел сбросил мешок на землю, развернул мерина и отправился за ворота.
А вечером, когда солнце скрылось за дальним лесом, после ужина и вечерней молитвы, я сказала Квестре:
Карела жалко! Никого у него, кроме нас, нет.
Да, — ответила подруга, — всех провожают жены, матери, сестры, а он один. Совсем один.
Может, сходим на мельницу. Скажем, что пришли его проводить.
Но если попадемся кому-нибудь из матерей, ох и влетит!
Да уже совсем темно, кто нас заметит. Мы на пять минуточек, только попрощаться и сразу обратно.
Ладно, пошли.
Осторожно, на цыпочках, пугаясь каждого шороха, мы прокрались к воротам. Немного пришлось повозиться с засовом на воротах, меделенно-премедленно сдвигая его, ожидая каждую секунду предательского скрипа. Но все обошлось и, через минут десять бега по извилистому проселку мы на берегу реки, у мельницы. Угловатое деревянное строение склонилось над речным потоком, словно изготовилось окунуться в холодные струи течения. Огромное колесо безостановочно барахталось в воде, перегоняя лопастями тонну за тонной прозрачной жидкости. Шум реки сливается с низким рокотом работающих механизмов.
Как и положено воспитанным барышням, мы постучали в дверь и вошли.
Почти всю внутренность мельницы занимали жернова, колеса, шкивы с ременными передачами. Один из углов был забит почти до потолка полными мешками. У другого, под маленьким окошком с распахнутыми ставнями, примостился низкий, кривоногий стол. Карел спал, сидя на табурете. Его голова покоилась на столе, рука сжимала большую кружку. Рядом с кружкой валялась пустая бутылка. Могучий храп сотрясал стены мельницы.
Карел, а Карел, — попыталась растормошить спящего Квестра.
В ответ раздалось какое-то нечленораздельное мычание. Наш любимец, красавец мельник был мертвецки пьян.
Ну вот и попрощались, — огорченно сказала я.
Да, жаль, что так получилось. Вот если бы придумать какой-нибудь способ, чтобы Карела не забрали на войну.
Да что тут придумаешь? Война она и есть война.
Ну, порчу на него наслать или болезнь какую смертельную, — начала фантазировать Квестра.
Болезнь смертельную, — передразнила я подругу, — большая разница — на войне убьют или здесь от заразы помрет. Вот если бы у него не было руки или ноги, тогда другое дело. Калеку на войну точно не возьмут.
Словно услышав мои слова, Карел замолчал, потом хрюкнул и снова захрапел.
Нет, не пойдет, — уже Квестра скептически отнеслась к моим рассуждениям, — кому он нужен без рук-ног? Будет сидеть грязный завшивевший на паперти да милостыню просить. Так что толку от этого чле-но-вре-ди-тель-ства… Тут меня осенило:
Ну, раз рук и ног жалко, остается голова и… Правильно подруга! — подхватила идею Квестра, — давай-ка, вали его на пол, снимай штаны.
Мы раздели спящего мельника и за ноги подволокли к жерновам. С превеликим трудом приподняли тяжелое для двенадцатилетних девчушек тело. Квестра взяла член в руку. Лицо Карела расплылось в блаженной улыбке, он что-то радостно забормотал. Квестра хихикнула:
Ого, какой большой!
Он ему больше не понадобиться, — ответила я, — ну, давай!
Квестра положила член на большой, быстро вращающийся шкив, по которому веселыми волнами катился широкий кожаный ремень. Еще секунда, и шкив захватил плоть. Нечеловеческий вопль сотряс стены мельницы. Мы в ужасе бросили забившееся в конвульсиях тело и выбежали на улицу.
Так мы спасли красавца мельника от смерти на войне. Его похоронили на следующий день на монастырском кладбище.
А еще через день, благодаря доносу Рогенды, я и Квестра были наказаны суточным «журавликом», самым унизительным и болезненным наказанием в нашем приюте. И откуда только эта подлая толстушка все узнала?
Как же уснуть сегодня? Я ворочалась на соломенном тюфяке в своей келье, укладываясь поудобнее. Закрывала глаза и начинала считать звезды. Нарочито глубоко дышала, имитируя сон. Потом разглядывала блеклые пятна лунного света на стыке потолка и стены. Потом снова закрывала глаза и считала звезды. А сон все не шел. Еще бы! Столько событий за два последних дня, а послезавтра… Послезавтра я и Рогенда попрощаемся с приютом, другими воспитанницами и, получив последнее благословение от Старшей Матери Агнессы, отправимся во дворец. Если, конечно, за сегодня ночью толстая Рогенда окончательно не свихнется на «журавлике».
Да, вчера утром, в День Мецената, Совет Матерей выбрал нас двоих. Собственно, никто и не сомневался, что решение Старшей Матери станет определяющим. Только посол дворца фрейлина Томэлла могла изменить выбор Матерей, но и она безмолвно просидела во главе Совета все время, пока Агнесса расхваливала достоинства своих воспитанниц.
С этими словами Карел сбросил мешок на землю, развернул мерина и отправился за ворота.
А вечером, когда солнце скрылось за дальним лесом, после ужина и вечерней молитвы, я сказала Квестре:
Карела жалко! Никого у него, кроме нас, нет.
Да, — ответила подруга, — всех провожают жены, матери, сестры, а он один. Совсем один.
Может, сходим на мельницу. Скажем, что пришли его проводить.
Но если попадемся кому-нибудь из матерей, ох и влетит!
Да уже совсем темно, кто нас заметит. Мы на пять минуточек, только попрощаться и сразу обратно.
Ладно, пошли.
Осторожно, на цыпочках, пугаясь каждого шороха, мы прокрались к воротам. Немного пришлось повозиться с засовом на воротах, меделенно-премедленно сдвигая его, ожидая каждую секунду предательского скрипа. Но все обошлось и, через минут десять бега по извилистому проселку мы на берегу реки, у мельницы. Угловатое деревянное строение склонилось над речным потоком, словно изготовилось окунуться в холодные струи течения. Огромное колесо безостановочно барахталось в воде, перегоняя лопастями тонну за тонной прозрачной жидкости. Шум реки сливается с низким рокотом работающих механизмов.
Как и положено воспитанным барышням, мы постучали в дверь и вошли.
Почти всю внутренность мельницы занимали жернова, колеса, шкивы с ременными передачами. Один из углов был забит почти до потолка полными мешками. У другого, под маленьким окошком с распахнутыми ставнями, примостился низкий, кривоногий стол. Карел спал, сидя на табурете. Его голова покоилась на столе, рука сжимала большую кружку. Рядом с кружкой валялась пустая бутылка. Могучий храп сотрясал стены мельницы.
Карел, а Карел, — попыталась растормошить спящего Квестра.
В ответ раздалось какое-то нечленораздельное мычание. Наш любимец, красавец мельник был мертвецки пьян.
Ну вот и попрощались, — огорченно сказала я.
Да, жаль, что так получилось. Вот если бы придумать какой-нибудь способ, чтобы Карела не забрали на войну.
Да что тут придумаешь? Война она и есть война.
Ну, порчу на него наслать или болезнь какую смертельную, — начала фантазировать Квестра.
Болезнь смертельную, — передразнила я подругу, — большая разница — на войне убьют или здесь от заразы помрет. Вот если бы у него не было руки или ноги, тогда другое дело. Калеку на войну точно не возьмут.
Словно услышав мои слова, Карел замолчал, потом хрюкнул и снова захрапел.
Нет, не пойдет, — уже Квестра скептически отнеслась к моим рассуждениям, — кому он нужен без рук-ног? Будет сидеть грязный завшивевший на паперти да милостыню просить. Так что толку от этого чле-но-вре-ди-тель-ства… Тут меня осенило:
Ну, раз рук и ног жалко, остается голова и… Правильно подруга! — подхватила идею Квестра, — давай-ка, вали его на пол, снимай штаны.
Мы раздели спящего мельника и за ноги подволокли к жерновам. С превеликим трудом приподняли тяжелое для двенадцатилетних девчушек тело. Квестра взяла член в руку. Лицо Карела расплылось в блаженной улыбке, он что-то радостно забормотал. Квестра хихикнула:
Ого, какой большой!
Он ему больше не понадобиться, — ответила я, — ну, давай!
Квестра положила член на большой, быстро вращающийся шкив, по которому веселыми волнами катился широкий кожаный ремень. Еще секунда, и шкив захватил плоть. Нечеловеческий вопль сотряс стены мельницы. Мы в ужасе бросили забившееся в конвульсиях тело и выбежали на улицу.
Так мы спасли красавца мельника от смерти на войне. Его похоронили на следующий день на монастырском кладбище.
А еще через день, благодаря доносу Рогенды, я и Квестра были наказаны суточным «журавликом», самым унизительным и болезненным наказанием в нашем приюте. И откуда только эта подлая толстушка все узнала?
Как же уснуть сегодня? Я ворочалась на соломенном тюфяке в своей келье, укладываясь поудобнее. Закрывала глаза и начинала считать звезды. Нарочито глубоко дышала, имитируя сон. Потом разглядывала блеклые пятна лунного света на стыке потолка и стены. Потом снова закрывала глаза и считала звезды. А сон все не шел. Еще бы! Столько событий за два последних дня, а послезавтра… Послезавтра я и Рогенда попрощаемся с приютом, другими воспитанницами и, получив последнее благословение от Старшей Матери Агнессы, отправимся во дворец. Если, конечно, за сегодня ночью толстая Рогенда окончательно не свихнется на «журавлике».
Да, вчера утром, в День Мецената, Совет Матерей выбрал нас двоих. Собственно, никто и не сомневался, что решение Старшей Матери станет определяющим. Только посол дворца фрейлина Томэлла могла изменить выбор Матерей, но и она безмолвно просидела во главе Совета все время, пока Агнесса расхваливала достоинства своих воспитанниц.
Страница 2 из 5
