Хорошо, что я бросил курить. Хотя здесь практически чисто — счетчик на запястье только изредка пощелкивает — но вдохнуть этот воздух без респиратора я бы очень не хотел.
Добавить в моё избранное
16 мин, 54 сек 6735
Развернув карту, я убедился, что от городского вокзала меня отделяют всего несколько переулков и на пути не встретятся ни разрушенные здания, ни очаги излучения. Может, и зря я отказался от услуг проводника, но меня обуяло желание сделать картинку без оглядки на то, что кто-то другой сочтет достойным мне показать. Поэтому я ограничился тем, что заплатил за карту с несколькими безопасными маршрутами, хотя мне и намекали, что без проводника даже карта может подвести.
Идя по улочке, я крутил головой во все стороны и был вознагражден прекрасным кадром, метафорически отражающим судьбу города. На детской площадке во дворе одного из домов осталась лежать забытая кукла, над которой нависал грибок песочницы. За годы, проведенные на солнце, пластиковое лицо куклы выгорело до черноты и даже слегка расплавилось. Найдя оптимальный ракурс, я сделал три снимка, а затем отошел подальше, чтобы сфотографировать общий план. Без сомнения, выгоревшая кукла, накрытая тенью грибка, являлась отличным символом мертвого города, и мне оставалось только порадоваться, что руины города в ближайшие пару сотен лет не станут туристической достопримечательностью.
Уже один этот кадр полностью оправдал все затраты на мою экспедицию и риск, которому я подвергся, но не в моих правилах останавливаться на полдороге. К тому же кроме пленки, заправленной в фотоаппарат, у меня в запасе были еще две катушки в герметичных свинцовых контейнерах, и их тоже следовало отснять. Не будь здесь горячо, я взял бы электронную камеру и не заботился о количестве кадров, но хрупкая электроника куда хуже переживает грязь, чем старая добрая механика.
Следующую остановку я сделал на перекрестке, где тонкое деревце пробивалось сквозь трещину в асфальте. Конечно, и в других местах природа побеждала человеческий труд, но мне слишком сильно понравился скрюченный ствол дерева. Подходить к нему близко я все же не стал, так как счетчик начал пощелкивать чаще — живое дерево накапливало грязь в своих клетках. Засняв деревце издали, я обошел его по широкой дуге.
Рассчитывать на уникальные снимки в брошенных домах не приходилось, а вот провалиться через подгнившие перекрытия было очень вероятно. Поэтому я, постоянно сверяясь с картой, уверенно направился в сторону дома градоначальника — хотя так я отклонялся от короткой дороги к вокзалу, но зато мог рассчитывать на несколько снимков интерьера в заслуживающем этого здании.
Наслаждаясь прогулкой, я даже стал было насвистывать прямо через респиратор, когда мой взгляд упал на надпись, обезобразившую угол дома. Похоже, мои надежды на отсутствие туристов были беспочвенными — краска, которой сделали надпись, была свежей и не успела выгореть на солнце.
— «Берегись теней!» — прочитал я и вздрогнул от звука собственного голоса, разорвавшего тишину мертвого города. Поежившись, я пошел дальше по улице.
Через полтора квартала я снова натолкнулся на еще одну надпись, но на этот раз куда более старую. Краска побурела и частично осыпалась, но надпись «Берегись теней!» все еще читалась. Я слегка возмутился тем, что какие-то вандалы, без сомнения — неформалы, играющие в свои игры, — захламляют и уродуют город, который я не успел понять и заснять.
Пройдя мимо следующего дома, ничем не примечательного образчика архитектурного стиля пятидесятилетней давности, я немного успокоился, и уже не так эмоционально, как в прошлый раз, отреагировал на еще одно пятно краски на стене дома. Очевидно, здесь деяние неизвестных вандалов было пресечено в самом начале — несколько мазков облупившейся краски на штукатурке, как будто кто-то возил по ней грязной тряпкой, и засохшая лужа на земле под стеной.
Я ненадолго задумался, кто мог помешать туристам раскрашивать дома, но выбросил этот эпизод из головы, поскольку дом градоначальника оказался за поворотом улицы. На мою радость, его стены не были исковерканы руками неизвестных граффитистов, и я сделал снимок общего плана. Когда-то это здание было одним из узнаваемых символов города — его башенки и капители часто изображались на почтовых открытках. Но время и природа не пощадили его — окна зияли разбитыми стеклами, штукатурка отставала от стен, одна из створок тяжелых дубовых дверей, ведущих в приемную, валялась на ступеньках, а вторая перекосилась.
Поднявшись по ступеням, я вошел в приемную градоначальника — большой, некогда полный света зал, где только мусор на полу напоминал о толпах посетителей и просителей, собиравшихся каждый день на прием. Стоявшие в простенках между окнами кресла разваливались от времени, из обивки торчали пружины, а столы для заполнения бумаг рассохлись и покоробились. Огромная хрустальная люстра лежала в центре зала, и осколки хрусталя засыпали пол.
Стены зала были украшены выцветшими плакатами, прославляющими мир и труд на благо родины. Такие пользовались популярностью лет сорок назад, но еще в моем детстве стали считаться унылой пропагандой.
Идя по улочке, я крутил головой во все стороны и был вознагражден прекрасным кадром, метафорически отражающим судьбу города. На детской площадке во дворе одного из домов осталась лежать забытая кукла, над которой нависал грибок песочницы. За годы, проведенные на солнце, пластиковое лицо куклы выгорело до черноты и даже слегка расплавилось. Найдя оптимальный ракурс, я сделал три снимка, а затем отошел подальше, чтобы сфотографировать общий план. Без сомнения, выгоревшая кукла, накрытая тенью грибка, являлась отличным символом мертвого города, и мне оставалось только порадоваться, что руины города в ближайшие пару сотен лет не станут туристической достопримечательностью.
Уже один этот кадр полностью оправдал все затраты на мою экспедицию и риск, которому я подвергся, но не в моих правилах останавливаться на полдороге. К тому же кроме пленки, заправленной в фотоаппарат, у меня в запасе были еще две катушки в герметичных свинцовых контейнерах, и их тоже следовало отснять. Не будь здесь горячо, я взял бы электронную камеру и не заботился о количестве кадров, но хрупкая электроника куда хуже переживает грязь, чем старая добрая механика.
Следующую остановку я сделал на перекрестке, где тонкое деревце пробивалось сквозь трещину в асфальте. Конечно, и в других местах природа побеждала человеческий труд, но мне слишком сильно понравился скрюченный ствол дерева. Подходить к нему близко я все же не стал, так как счетчик начал пощелкивать чаще — живое дерево накапливало грязь в своих клетках. Засняв деревце издали, я обошел его по широкой дуге.
Рассчитывать на уникальные снимки в брошенных домах не приходилось, а вот провалиться через подгнившие перекрытия было очень вероятно. Поэтому я, постоянно сверяясь с картой, уверенно направился в сторону дома градоначальника — хотя так я отклонялся от короткой дороги к вокзалу, но зато мог рассчитывать на несколько снимков интерьера в заслуживающем этого здании.
Наслаждаясь прогулкой, я даже стал было насвистывать прямо через респиратор, когда мой взгляд упал на надпись, обезобразившую угол дома. Похоже, мои надежды на отсутствие туристов были беспочвенными — краска, которой сделали надпись, была свежей и не успела выгореть на солнце.
— «Берегись теней!» — прочитал я и вздрогнул от звука собственного голоса, разорвавшего тишину мертвого города. Поежившись, я пошел дальше по улице.
Через полтора квартала я снова натолкнулся на еще одну надпись, но на этот раз куда более старую. Краска побурела и частично осыпалась, но надпись «Берегись теней!» все еще читалась. Я слегка возмутился тем, что какие-то вандалы, без сомнения — неформалы, играющие в свои игры, — захламляют и уродуют город, который я не успел понять и заснять.
Пройдя мимо следующего дома, ничем не примечательного образчика архитектурного стиля пятидесятилетней давности, я немного успокоился, и уже не так эмоционально, как в прошлый раз, отреагировал на еще одно пятно краски на стене дома. Очевидно, здесь деяние неизвестных вандалов было пресечено в самом начале — несколько мазков облупившейся краски на штукатурке, как будто кто-то возил по ней грязной тряпкой, и засохшая лужа на земле под стеной.
Я ненадолго задумался, кто мог помешать туристам раскрашивать дома, но выбросил этот эпизод из головы, поскольку дом градоначальника оказался за поворотом улицы. На мою радость, его стены не были исковерканы руками неизвестных граффитистов, и я сделал снимок общего плана. Когда-то это здание было одним из узнаваемых символов города — его башенки и капители часто изображались на почтовых открытках. Но время и природа не пощадили его — окна зияли разбитыми стеклами, штукатурка отставала от стен, одна из створок тяжелых дубовых дверей, ведущих в приемную, валялась на ступеньках, а вторая перекосилась.
Поднявшись по ступеням, я вошел в приемную градоначальника — большой, некогда полный света зал, где только мусор на полу напоминал о толпах посетителей и просителей, собиравшихся каждый день на прием. Стоявшие в простенках между окнами кресла разваливались от времени, из обивки торчали пружины, а столы для заполнения бумаг рассохлись и покоробились. Огромная хрустальная люстра лежала в центре зала, и осколки хрусталя засыпали пол.
Стены зала были украшены выцветшими плакатами, прославляющими мир и труд на благо родины. Такие пользовались популярностью лет сорок назад, но еще в моем детстве стали считаться унылой пропагандой.
Страница 1 из 5
