В самом сердце сосновых джунглей южной Алабамы, региона, скудно населенного глухоманскими чернокожими и кадженами (1) — странным, полудиким народом, произошедшим от акадских изгнанников середины восемнадцатого столетия, — раскинулись странные громадные руины.
Добавить в моё избранное
15 мин, 45 сек 3193
Неисчислимые побеги гладкой розы, налитые белым в течение одного единственного месяца весны, взбираются к высотам трех оставшихся стен. Веера карликовых пальм поднимаются над основанием на высоту колена. Дюжина разрозненных вечнозеленых дубов, тонущих, противореча своему названию, в пучках серого испанского мха и двуфутовых кольцах из омелы, обнаживших от листвы кривые угловатые ветви, наклонили у раскрошившегося кирпича свои фантастические бороды.
Чуть дальше, там, где почва становится сырой и понижается, безнадежно скатываясь в заросли кизила, остролиста, ядовитого сумаха и насекомоядных растений, что формируют Мокасиновое болото, подлесок из цириллы и аниса образовывал защитную стену, непроходимую для всех, кроме, разве что, преступников. Несколько отщепенцев эксплуатировали зловонные глубины этого дурного болота, изготовляя самогонный виски из чистого спирта для подпольной торговли (2).
Обычай гласит, что дело обстояло именно так, — по крайней мере, так гласит обычай, существовавший ранее. Я этому верю, поскольку в те вечера, когда я занимался расследованиями вокруг этого удивительного места, лесовики часто принимали меня за потенциального покупателя, удивляясь, как это кто-то мог осмелиться слоняться здесь, предварительно не подкрепившись обильным количеством жидкой храбрости.
Я знаком с самогоном, и поэтому никогда не приобретал его для собственного потребления. Несколько раз я покупал кварту-другую с целью заслужить доверие среди кадженов, но немедленно выливал эту отвратительную жидкость прямо на сырую землю. Тогда казалось, что только отфильтровав и собрав воедино кучу их странных россказней об «Отцовском доме», я мог приблизиться к пониманию таинства этого места и ореола страха, окружающего его.
Из всей этой мешанины суеверных предостережений, покачиваний головами и передающейся только шепотом чепухи я узнал лишь два неоспоримых факта. Первый — это то, что никакие деньги и никакой вспомогательный дивизион с ружьями десятого калибра, заряженными охлажденной дробью, не заставят ни каджена, ни черного из этого региона приблизиться к цветущей стене ближе, чем на пятьсот ярдов! На втором факте мы остановимся позже.
Возможно, ввиду того, что я всего лишь рассказчик этой хроники, будет правильно поведать вкратце, почему я прибыл в Алабаму (3) для этой миссии.
Я простой писатель статей общего характера, никакой не беллетрист вроде Ли Кранмера — хотя, без сомнения, это признание излишне. Ли был моим соседом по комнате в студенческие дни. Я был хорошо знаком с его семьей, восхищался Джоном Корлиссом Кранмером даже больше, чем восхищался сыном и другом, и почти столько же, сколько восхищался Пегги Бриди, на которой Ли женился. Я нравился Пегги, но только и всего. Я лелеял святую память о ней, поскольку ни одна другая женщина до или после нее не подарила долговязому диспептику даже намека на сладкую и печальную близость.
Работа держала меня в городе. Ли, с другой стороны, происходил из состоятельной семьи и с самого начала, зарабатывая на своих рассказах и новеллах больше, чем я мог вытрясти из ящиков редакций, не нуждался в оседлости. Вместе с Пегги он провел медовый месяц, путешествуя по Аляске, следующей зимой посетил Гонолулу, ловил лосося в реке Каина, что в Нью-Брансуике, и обычно наслаждался поездками в любой сезон.
У них был дом в Вилметте недалеко от Чикаго, однако в течение нескольких весенних и осенних сезонов они предпочитали снимать апартаменты в одном из загородных клубов, членом которого являлся Ли. Полагаю, они тратили в три, а то и в пять раз больше, чем Ли зарабатывал, но я со своей стороны был рад, что эта пара на пути к такому большому жизненному счастью и художественному триумфу.
Они были искренними молодыми американцами «с изюминкой», такими — и, похоже, единственными в своем роде, — которых не испортишь и двумя миллионами долларов. Джон Корлисс Кранмер, отец Ли, несмотря на то, что отличался от сына, как микроскоп отличается от картины Ремингтона, был еще более далек от денежной зависимости. Он жил в мире, ограниченном лишь расширяющимся горизонтом биологической науки и любовью к тем двум, что являют собой продолжение рода Кранмеров.
Много раз я задумывался, как это возможно, что такой мягкий, добродушный и любящий джентльмен, как Джон Корлисс Кранмер, мог забраться так далеко в научных исследованиях, не приобретя при этом даже малокалиберного атеизма. Некоторые приобретают. Он верил одновременно и в Бога, и в человечество. Обвинить его в убийстве своего сына и его жены, которая к тому времени обрела любовь и как мать малютки Элси, а посему — и как плоть и кровь от его собственной семьи, было отвратительной, ужасной нелепостью! Да, даже когда Джон Корлисс Кранмер был бесповоротно объявлен невменяемым!
Оставшаяся без родственников, малышка Элси досталась мне — вместе с немолодой парой, которая сопровождала всех трех в качестве слуг, исколесив чуть ли не половину земного шара.
Чуть дальше, там, где почва становится сырой и понижается, безнадежно скатываясь в заросли кизила, остролиста, ядовитого сумаха и насекомоядных растений, что формируют Мокасиновое болото, подлесок из цириллы и аниса образовывал защитную стену, непроходимую для всех, кроме, разве что, преступников. Несколько отщепенцев эксплуатировали зловонные глубины этого дурного болота, изготовляя самогонный виски из чистого спирта для подпольной торговли (2).
Обычай гласит, что дело обстояло именно так, — по крайней мере, так гласит обычай, существовавший ранее. Я этому верю, поскольку в те вечера, когда я занимался расследованиями вокруг этого удивительного места, лесовики часто принимали меня за потенциального покупателя, удивляясь, как это кто-то мог осмелиться слоняться здесь, предварительно не подкрепившись обильным количеством жидкой храбрости.
Я знаком с самогоном, и поэтому никогда не приобретал его для собственного потребления. Несколько раз я покупал кварту-другую с целью заслужить доверие среди кадженов, но немедленно выливал эту отвратительную жидкость прямо на сырую землю. Тогда казалось, что только отфильтровав и собрав воедино кучу их странных россказней об «Отцовском доме», я мог приблизиться к пониманию таинства этого места и ореола страха, окружающего его.
Из всей этой мешанины суеверных предостережений, покачиваний головами и передающейся только шепотом чепухи я узнал лишь два неоспоримых факта. Первый — это то, что никакие деньги и никакой вспомогательный дивизион с ружьями десятого калибра, заряженными охлажденной дробью, не заставят ни каджена, ни черного из этого региона приблизиться к цветущей стене ближе, чем на пятьсот ярдов! На втором факте мы остановимся позже.
Возможно, ввиду того, что я всего лишь рассказчик этой хроники, будет правильно поведать вкратце, почему я прибыл в Алабаму (3) для этой миссии.
Я простой писатель статей общего характера, никакой не беллетрист вроде Ли Кранмера — хотя, без сомнения, это признание излишне. Ли был моим соседом по комнате в студенческие дни. Я был хорошо знаком с его семьей, восхищался Джоном Корлиссом Кранмером даже больше, чем восхищался сыном и другом, и почти столько же, сколько восхищался Пегги Бриди, на которой Ли женился. Я нравился Пегги, но только и всего. Я лелеял святую память о ней, поскольку ни одна другая женщина до или после нее не подарила долговязому диспептику даже намека на сладкую и печальную близость.
Работа держала меня в городе. Ли, с другой стороны, происходил из состоятельной семьи и с самого начала, зарабатывая на своих рассказах и новеллах больше, чем я мог вытрясти из ящиков редакций, не нуждался в оседлости. Вместе с Пегги он провел медовый месяц, путешествуя по Аляске, следующей зимой посетил Гонолулу, ловил лосося в реке Каина, что в Нью-Брансуике, и обычно наслаждался поездками в любой сезон.
У них был дом в Вилметте недалеко от Чикаго, однако в течение нескольких весенних и осенних сезонов они предпочитали снимать апартаменты в одном из загородных клубов, членом которого являлся Ли. Полагаю, они тратили в три, а то и в пять раз больше, чем Ли зарабатывал, но я со своей стороны был рад, что эта пара на пути к такому большому жизненному счастью и художественному триумфу.
Они были искренними молодыми американцами «с изюминкой», такими — и, похоже, единственными в своем роде, — которых не испортишь и двумя миллионами долларов. Джон Корлисс Кранмер, отец Ли, несмотря на то, что отличался от сына, как микроскоп отличается от картины Ремингтона, был еще более далек от денежной зависимости. Он жил в мире, ограниченном лишь расширяющимся горизонтом биологической науки и любовью к тем двум, что являют собой продолжение рода Кранмеров.
Много раз я задумывался, как это возможно, что такой мягкий, добродушный и любящий джентльмен, как Джон Корлисс Кранмер, мог забраться так далеко в научных исследованиях, не приобретя при этом даже малокалиберного атеизма. Некоторые приобретают. Он верил одновременно и в Бога, и в человечество. Обвинить его в убийстве своего сына и его жены, которая к тому времени обрела любовь и как мать малютки Элси, а посему — и как плоть и кровь от его собственной семьи, было отвратительной, ужасной нелепостью! Да, даже когда Джон Корлисс Кранмер был бесповоротно объявлен невменяемым!
Оставшаяся без родственников, малышка Элси досталась мне — вместе с немолодой парой, которая сопровождала всех трех в качестве слуг, исколесив чуть ли не половину земного шара.
Страница 1 из 5
