Тина

Его отпустили.

Два дня спустя был задержан и сам ученый — бормочущий идиот, забросивший удилище, держась за наживленный крючок, в болото, где можно было выловить разве что ботинок, заблудшего аллигатора или какое-нибудь земноводное.

Его рассудок был на три четверти мертв. Кранмер находился в состоянии наркомана и всерьез задавался вопросами, сколько большевиков убил Юлий Цезарь, прежде чем погиб от руки Брута, и почему так получается, что канарейка поет исключительно в среду вечером. Он знал, что в его жизнь ворвалась трагедия наиболее зловещего сорта, но думал совершенно о другом.

Позже полиция все-таки получила то самое заявление о том, что он убил двух людей, но способ и мотив так и не были установлены. Официальное предположение о способе убийства было не более чем смелой догадкой; было упомянуто, что жертв заманили в зловонные глубины Мокасинового болота и оставили тонуть.

Жертвами были его сын и невестка, Ли и Пегги!

Притворившись, что находится в коме, — а затем внезапно напав на трех прислужников с невероятной свирепостью и силой, — Джон Корлисс Кранмер сбежал из больницы имени Элизабет Риттер.

То, как он скрывался и как умудрился преодолеть шестьдесят с лишним миль и при этом избежать обнаружения, остается тайной, пусть и незначительной, объяснить которую можно, разве что предположив, что маниакальной хитрости оказалось достаточно для превосходства над здравомыслящим рассудком.

Пока мне не посчастливилось обнаружить свидетельства этих действий, полагалось, что он совершил побег, пробравшись зайцем на одну из банановых лодок, или же скрывшись в той части близлежащих лесов, где он не был никому известен. Правда пришлась бы по душе домовладельцам из Шанксвилла, Бердеттс Корнерс и окрестностей — тем простительно предусмотрительным людям, которые днем держат под рукой заряженный дробовик, а на ночь баррикадируют двери.

На описании первых десяти дней моего расследования я остановлюсь вкратце. Я обосновался в Бердеттс Корнерс, каждое утро выезжал, взяв с собой обед, и возвращался до наступления ночи, чтобы успеть получить свою овсянку и кусок местной свинины или баранины. Вначале я планировал разбить лагерь на краю болота, поскольку возможность насладиться открытым воздухом мне выпадала крайне редко. Однако после беглого осмотра места я отказался от этой идеи. Я не хотел располагаться там в одиночку. А ведь я даже менее суеверен, чем самый закостенелый риелтор.

Пожалуй, это было некое внутреннее предостережение; более вероятно, что странный, неотчетливый, соленый запах гниющей рыбы, витающий над руинами, произвел слишком неприятное впечатление на мое обоняние. Меня пробирал особенный озноб всякий раз, когда удлиняющиеся тени накрывали меня вблизи Мертвого Дома.

Запах произвел на меня впечатление. В одном из связанных с делом газетных репортажей было предложено оригинальное объяснение. Позади места, где стоял Мертвый Дом, — в пределах его стен — находилась заболоченная полость округлой формы. На дне чашеобразного углубления теперь лежало лишь немного грязи, но один из репортеров «Мобайл Реджистер» предположил, что во время владения Сторожкой хозяин содержал там рыб. Высохшая вода убила всю рыбу, и она пропитала остатки грязи своим тошнотворным запахом.

Вероятность того, что Кранмеру необходимо было держать под рукой свежую рыбу для своих экспериментов, приглушала естественный протест, что в местности, где каждый поток заполнен панцирниками, щуками, окунями, сомами и прочими съедобными видами, никому и в голову не придет держать у себя во дворе застойную лужу.

После того, как я истоптал огороженное место, тестируя причудливо хрупкий, иссохший верхний слой земли и рассуждая о возможном назначении стены, я отломал длинную ветку клокочины и исследовал грязь. Хотя бы один фрагмент рыбьего хребта подтвердил бы догадку находчивого репортера.

Я не нашел ничего похожего на рыбий скелет, но установил несколько фактов. Во-первых, этот грязевой кратер совершенно точно имел дно на глубине трех или четырех футов от уровня оставшейся тины. Во-вторых, от болтания палкой усиливалась рыбная вонь. В-третьих, когда-то грязь, вода, или что бы не нарушало равновесия содержимого, достигали краев чаши. Последний факт подтверждался наличием гладких отметин, где затверделый двухдюймовый верхний слой грунта откололся. Это сбивало с толку.

Природа этой тонкой, сухой породы, которая, казалось, покрывала абсолютно все, даже пару нижних футов кирпичной кладки, оказалась объектом моей следующей инспекции. Это было странное вещество, не похожее ни на один из известных мне видов земли, хоть и являлось, несомненно, формой налета, нанесенного из болота во время речных разливов или ливней (которые в этом районе — вполне обычные явления весной и осенью). Оно легко крошилось пальцами. Субстанция гулко хрустела, когда я ходил по ней. И в незначительной степени тоже отдавала рыбной вонью.