Домашний апокалипсис

Во дворе уже практически никого не было и я не дожидаясь того, как приду домой, сделал два больших глотка, прямо из горла.

— Иех, — трясущимися руками я открыл пачку сигарет.

— Пи-пи-пи, — сказал мне код подъезда и тихо подошедший лифт, услужливо открыл передо мною двери.

Тот самый ключ никак не хотел поворачиваться в замке, хотя я точно знал, что он — тот самый. Ну, в смысле, который мой, который мне нужен.

— Фу ты. Стакан паленой водки на голодный желудок… Для меня, не пьющего, в общем-то, человека, это было слишком.

Наконец дверь открылась. И сразу, в лицо пахнуло гарью. Первая мысль — на плите что-то оставил! Не хило потянуло сквознячком. В сумерках, очертания квартиры казались не знакомыми. Шагнув в комнату, я спотыкнулся о какую-то кучу. Вещи были разбросаны по всему полу. На привычном месте не было «стенки».

— Наверное, пожарные тушили и все мне здесь переломали, — среди спиртовых паров родилась еще одна трезвая мысль.

— Интересно, откуда они там такие рождаются? Трезвые-то?

Рискуя сломать или проколоть себе ногу, я пробрался к лишенному стекол, окну. Напротив чернели развалины девятиэтажки. Нигде не было ни огонька. По улице словно Мамай прошелся.

— Но ведь я только что во дворе… Чего они в эту «Столичную» добавляют? Б-р-р гадость, — произнес я в слух и отпил еще глоток.

— Пойду-ка я спать, — не выпуская бутылки из рук, я плюхнулся на что-то мягкое, обнаруженное на ощупь, в том углу, где раньше была кровать.

Проснулся я от холода. Зуб не попадал на зуб, в буквальном смысле слова. Нажав кнопку на наручных часах, я выслушал бодрое «Пять часов. Сорок три минуты». Огляделся. Пол комнаты был устлан толстым слоем осколков и обломков. Там где была стенка, громоздились ее расщепленные панели и остов телевизора. Бельевой шкаф лежал на боку. Зеркальная поверхность, его вывихнутой дверцы, была покрыта паутиной трещин. Это значит, что у меня вчера не было алкогольного бреда. Подходить к окну не хотелось, но я пошел, осторожно обходя горку битой посуды, вышвырнутой из серванта. Девятиэтажка была похожа на откушенный, по середине, торт. На месте вчерашнего окна с тюлевыми занавесками зиял провал, обнаживший внутренние перегородки дома. Теперь стали видны две, недавно построенные башни, которые раньше скрывала покоцаная девятиэтажка. Вернее то, что от них осталось. А осталось от них, как и от башни с продуктовым магазином внизу, что стояла наискосок, через улицу — этажа три-четыре. На месте же самого магазина лежала груда расколовшихся панелей. Из щелей между ними струился едкий, черный дым — догорала толевая крыша. Вся улица была забита застывшим потоком, искореженных машин, с запекшейся, на бортах и крышах, краской.

Я, как ужаленный в задницу сотней диких пчел, вылетел из квартиры.

Машин, с каждой минутой, становилось все больше и больше. И вот, они уже выстроились цепочкой у перекрестка. А я, как неприкаянный, все нарезал круги вокруг дома. Все здания вокруг — в целости и сохранности. И стекла в них на месте. И в моем окне, на седьмом этаже — то же. Граждане, соединяясь из маленьких ручейков в мощный людской поток, движутся в сторону метро.

— Значит все-таки бред? Это что, белая горячка со ста грамм по праздникам и вчерашних полбутылки? Кстати о «полбутылки». Голова болит, а денег в кармане — двадцать рублей. Надо бы подняться. Там еще и остатки зарплаты под ковриком. Только мусор разгрести… Стоп! Какой мусор? — я, решительно мотнув головой, направился к подъезду.

Дверь в квартиру была распахнута. Войдя, я обнаружил все на месте. И разгромленную мебель и руины за окном. Руки сами собой потянулись к «Столичной».

Через час, я, шагая по улице, натурально «рвал тельняшку на груди», зыркая по сторонам в попытках найти милиционера. И ведь нашел.

— У меня в квартире ядерная война, — кричал я, заглядывая сержанту в глаза, — там здания рушатся, горы трупов, все горит.

— Так что у вас там, говорите? — милиционер положил мне руку на плечо, одновременно уворачиваясь от струи перегара.

Я сидел под своей дверью уже двадцать минут. В сумке уже начинал подтекать замороженный минтай, а я все так и не решался войти. Дверь вытрезвителя отделила меня от белого света в четверг, а отворилась обратно только в понедельник, хотя я был трезв как стеклышко уже в пятницу утром. Ну ничего, зато было время подумать, о том, как я дошел до жизни такой. Стабильно возвращающиеся галлюцинации — это вам не хухры-мухры.

Глядя на растекающуюся под сумкой лужу, я, наконец, решился и принялся настойчиво жать кнопку звонка соседа Гены, с которым мы иногда играли в шахматы. На третий длинный звонок дверь со скрипом открылась.

— Заходы дарагой, — в своей обычной манере, подражая кавказскому акценту, пригласил меня к себе сосед.

Я насколько мог, аккуратнее рассказал Гене о своих галлюцинациях и попросил его сходить со мной, посмотреть, как там и что.