Ангел Мой

— Гражина.

— Да, похоже, что она самая, товарищ лейтенант.

— Игорь переложил ДПМ на сгиб левой руки и размял освободившуюся руку. Умаялся с пулеметом. Взмок. Дышал ртом, неглубоко и часто.

— Ты бы хоть взглянул сначала, а, Кузьмин?

— А мне все равно, товарищ лейтенант, где «языка» брать. Хоть в Гражино, хоть… — пулемётчик выцедил изо рта густую и липкую слюну, что появляется во рту после продолжительного забега, — хоть в Жопино.

— Евтушенко зато не все равно.

— Леня Скворцов сидел на корточках позади всех и возился со шнуровкой масхалата.

— А то, что ты с «дегтярем» не расстаешься, и он с тебя семь потов спускает всякий раз, так это сам виноват. Как с бабой возишься с ним, ей-богу, того гляди обрюхатишь бандуру.

Нижнюю часть лица разведчика скрывал белый шерстяной шарф, но он определенно веселился. Улыбались его глаза — паутина морщинок вокруг них легла на лицо плотнее и глубже.

— А кто муды твои сохранил в прошлый раз, дядя? — Игорь погладил обтянутый бинтом приклад пулемета.

— А? Дай-ка отвечу… Боец Красной Армии старшина Кузьмин и его боевой товарищ — пехотный пулемет Дегтярева. Так что, я попрошу… без этого.

Хвойный лес, которым мы вышли к Гражине, то и дело потрескивал. Вологодские лесники, когда вот так на морозе трещит лес, говорят, что это черт чью-то жену тащит, а после крестятся. Я хоть и не был женат, но в чертей верил. Поэтому поежился и помолился про себя своему ангелу, как учила мать.

Ангел мой, будь со мной, ты впереди, я за тобой.

— Хохмить заканчиваем.

— я аккуратно сложил карту в планшет и запихал его под масхалат.

— И слушаем мой приказ. Мы с Лёней спускаемся вниз. Полагаю, что нужный нам ганс будет в том каменном здании, в центре лагеря, но если будет возможность взять нужного нам «языка» поближе, то мы выделываться не будем — скрутим, где ближе. Ты, Игорь, прикрываешь нас отсюда. До первого выстрела, тьфу-тьфу-тьфу, сидишь тихо, а после — по ситуации.

— Есть.

Я поймал его взгляд и удовлетворенно кивнул. В первую очередь, самому себе. Так спокойнее. Старшина Кузьмин еще не подводил, но береженного, как известно, Бог бережет. Удостовериться в том, что твой боец тебя понял, лишний раз не помешает.

— Хорошо.

Я еще раз глянул на лежащую внизу Гражину. Военный лагерь немцев погрузился в вечерний сумрак. Однако четыре наблюдательных вышки, расположившиеся по краям лагеря, еще не включили свои прожектора. Тем лучше для нас с Лёней. Я приметил старое зернохранилище и несколько гусеничных бронетранспортеров, увязших в снегу, что могли помочь нам незаметно пробраться к центру.

— Напоминаю, что Евтушенко нужен офицер. Это важно, Лёнь. На рядовых не размениваемся. Поэтому, скорее всего, придется посидеть в засаде. В такой мороз ганс не особо любит показывать свой нос на улицу. Выходит только по нужде — поссать за домом. А тут мы его за яйца и к нашим.

— Все понятно, товарищ лейтенант. Сделаем в лучшем виде.

— Ну тогда, с Богом.

Я и Скворцов ужами сползли с гребня холма и, плотно вжимаясь в снег, поползли к проволочной ограде лагеря.

Немец доволок труп до саней. Перекинул на них сначала ноги женщины, затем, ухватившись за волосы несчастной, перевалил туловище. Небрежно ткнул мертвую сапогом в спину, опрокидывая тело в свободное пространство между другими обнаженными телами. Облачка пара пробивались сквозь его серый шерстяной шарф, обхватывающий нижнюю часть лица. Он поправил автомат, который съехал ему из-за спины на бок и направился в сарай.

Снег под подошвами его эрзац-сапог хрустел громко и сухо. Этот немец был очень высокого роста. Края его белого цельтбаназаканчивались у бедер, на уровне паха. Серая шинель под плащ-палаткой плотно обтягивала широкие узловатые плечи и прикрывала тело немногим больше zeltbahn.

Чтобы пройти внутрь хранилища ему приходилось каждый раз втягивать голову в плечи. Это был настоящий великан, и я стал сомневаться в том, что попытка снять его ножом будет безопасной.

— Товарищ лейтенант, ну что?

Скворцов потер лицо рукавицей, разгоняя по оледенелым щекам кровь.

— Лежим и не рыпаемся.

— сказал я и продолжил отчаянно шевелить отнявшимися пальцами в сапогах. Да и не знал я, если честно, что делать дальше. Гражина была пуста. Облазив весь лагерь, они не встретили не то, что офицеров — вообще никого. Даже в домах, где горел свет было пусто. Никто не обходил улицы, не выставлял дозорных, не ругался угловатой для русского слуха немецкой бранью. Не было видно и местных жителей, чье село фашисты превратили в свою военную базу. Это было очень странно. Линия фронта от Гражины была еще далека, да и не будут гансы бросать столько техники на произвол судьбы. Лучше пожгут, что обычно и делают при экстренном отступлении.