Бестия

Вместо доброй улыбки, на глазах его появились слёзы, которые он в одно мгновение пресёк, крепко сжав зубы. Весь вечер за столом никто слова не вымолвил.

Ночью священнику никак не спалось. Он часто вертелся на широких полатях и не мог угомониться; стоило ему смежить очи, тут же, словно молния, являлся взгляд утопающего младенца из черной воды. Страшный взгляд. Петр долго лежал с открытыми глазами, а когда, уж вроде, стал забываться, то почудилось ему, что кто-то в сенях за дверью: то ли скулит, то ли стонет. Священник поднял голову и прислушался. Сперва он услышал только протяжный вой ветра за окном, а потом опять тот же жалобный скулящий звук, будто щенку прищемили лапу. Священник слез с широких полатей, сунул ноги в валенки с обрезанными голенищами и осторожно пошмыгал к двери. Стоило ему приоткрыть дверь, как морозный воздух сразу ринулся в натопленную избу. Отец Петр высунул голову в темные сени и прислушался. Тихо, только ветер шумит да брёвна сруба потрескивают от яростных нападок мороза. В сенях было темно, однако робкий лунный свет через небольшое оконце, хотя и с большим трудом, кое-где все-таки слегка растворил непроглядную тьму. Священник постоял немного и уже хотел плотно прикрыть дверь да идти поскорей к теплой печи, но тут из дальнего угла сеней, оттуда, где стояли старые кадушки и валялся прочий хлам, раздался жалобный стон. Стон этот был таким явственным и пронзительным, что священник в приступе жуткого любопытства не смог устоять на пороге.

Отец Петр ступил на неровные половицы, и они под его ногами протяжно заскрипели. Священнослужитель сделал шаг, второй, а потом остановился и прислушался. Сперва всё было тихо, потом неведомо кто тихонечко заскулил прямо под ногами Петра. Священник быстро нагнулся, и тут же взвыл от нестерпимой боли. Зубы остроты необычайной вонзились в его шею. Петр резко выпрямился, мотнул головой, пытаясь сбросить неведомую гадину, но та только дернулась немного и продолжала вгрызаться в дрожащую плоть человека. У священника от боли в глазах заплясали круги разных цветов, а из горла вырвался хрипящий стон.

— Пусти!

Да куда там! Неведомый враг уже разорвал рубаху на спине и дерет кожу в клочья. Больно! И нет спасения. И тут искоркой мысль мелькнула в затуманенном болью сознании священника.

— Ударь её… Он еще раз выпрямился и упал на спину. Со всего маху упал. Сильно. Неведомая вражина заверещала и бледной тенью метнулась в темноту. Петр же полежал немного на холодном полу, потом вскочил на ноги и бросился к приоткрытой двери, вбежав в избу, он сразу же заперся на крепкий дубовый запор. Руки священника дрожали, сердце билось громко и часто, словно колокол на городском пожаре, а по спине его текло что-то теплое. Петр еще раз убедился в крепости запора и услышал за спиной чьи-то осторожные шаги. Он резко обернулся и, облегченно выдохнув, сказал тихим, почти спокойным голосом.

— Не бойтесь, пока я здесь, ничего плохого с вами не случится… Ночью ветер разогнал все тучи и теперь по полупрозрачному небосклону медленно катился диск золотого солнца, под лучами которого снег искрился богатыми россыпями самоцветных огней. Тишина, покой и призрачные, пока еще, предчувствия скорой весны царили сегодня над миром. Царили до тех пор, пока на улице не раздался истошный крик.

— Убили! Что ж это деется?! Убили!

Пристав Изот Семиригин выбежал из теплой избы на морозную улицу, даже не запоясовшись.

— Чего там? — не поздоровавшись, крикнул пристав подбегавшему старосте городского конца Рябухину.

— Беда! — махнул рукой Рябухин и потрусил рядом с Семиригиным.

— Отца Петра зарезали… — Да, ладно!

— Вот тебе крест! Сегодня утром соседка Устинья пошла к ним соли занять. Стучит, стучит, а толку ни малейшего. Затревожилась она сразу. Кузнеца Федотьева позвала. Тот дверь выломал, а там… Зрелище там было ужасным. Посреди горницы, на полу в кровавой луже лежало грузное тело священника без головы. Растрепанная седая голова с высунутым сине-черным языком валялась под лавкой. К языку покойника прилип комок паутины. А рядом с обезглавленным телом священника лежала его жена. Её мертвые остекленевшие глаза смотрели в закопченный потолок, бледная, с синеватыми прожилками шея была разорвана в клочья, лопнувшая глотка торчала из кровавого месива, а алые куски плоти с черными запекшимися краями свисали почти до пола.

Многое повидал пристав на своем веку, но даже у него от такого зрелища мороз по коже пробежал и противный комок подкатил из-за грудины к горлу.

— А ребятишки? — шепотом и, часто сглатывая, спросил Изот стоявшего рядом старосту.

— Их тоже?

— Нет, — тоже зашептал староста.

— Они живые… За печкой сидят… Я хотел их оттуда вытащить, но не даются… Дрожащих детей из-за печки вытащили и увели в соседнюю избу, где пристав долго пытался расспросить их о страшном происшествии, но все старания оказались напрасными.